Елена Горелик - Пасынки

— Говоришь, ещё лет двести назад город стоял?

— Точно так, твоё величество. Даже церкви старинные почти целы были, хоть там никто службу не вёл. Турки всё по камешку растащили. Инкерман тот же из тех камней строен, иные поселения… Нет, чтоб самим камень добыть, как то наши предки делали…

— Не Херсонесом ли тот город звался?

— Херсонесом, государь. Но того города нет более. Он умер.

— Значит, быть ему возрождённым.

Ещё не остыли орудийные стволы, обстреливавшие крепостицу с засевшим там жалким остатком турецких галерных команд и гарнизона, ещё не сочли убитых, пленных и захваченное оружие, ещё догорали купеческие склады, а Пётр Алексеевич уже поехал осматривать древние развалины, находившиеся неподалёку. Старый грек — то ли рыбак, то ли контрабандист — хорошо говоривший по-русски, сопровождал его, рассказывая об истории этого края и радуясь, что кому-то эта история, которую греки хранили вместе с верой, интересна.

— Вот здесь, государь, — старик, кряхтя, слез с лошади и указал чуть ли не себе под ноги. — Здесь твой предок, Владимир, прозванный Великим, крещение принимал.

Государь посмотрел на грека с удивлением: он не был потомком Владимира Великого. Романовы состояли с Рюриковичами не в родстве, а в сродстве через брак Анастасии Юрьевой-Захарьиной с царём Иваном Четвёртым. Но откуда это было знать старому таврийскому рыбаку? Грек судил просто: раз Пётр сидит на русском престоле, значит, из рода Владимира происходит. А все династические перипетии были выше его разумения.

Перед ними располагалась площадка, заваленная битым камнем. Но всё же можно было догадаться, что она имеет некую правильную форму, и под кучами мусора лежат большие каменные плиты. Всё кругом заросло травой, но сквозь стыки не пробивалась ни единая былиночка, настолько плотно они были спряжены.

— Разор и запустение, — мрачно проговорил Пётр Алексеевич, с тяжёлым сердцем оглядывая развалины. — И так везде, куда приходят агаряне. Никакого уважения к древности и красоте [65] Пётр Алексеевич не совсем прав: мусульмане весьма ценили красоту и древность, но только свои. Чужие использовались как строительный материал. Достаточно посмотреть, из чего построена старая часть Каира. . Ну, ничего. Я здесь порядок наведу.

И переглянулся с женой. Альвийка, на которую вид разрушенного поселения тоже подействовал угнетающе, изобразила удивлённое лицо: уж не собрался ли государь восстанавливать тут всё, как было при древних эллинах? Но вскоре Раннэиль пришлось удивляться совсем другому обстоятельству.

«После» — не значит «вследствие», это прописная истина. Но тут ей поневоле пришлось сопоставить визит на развалины Херсонеса с переменами, произошедшими с любимым человеком буквально на следующий же день. Петра Алексеевича словно подменили. Вернее было бы сказать — складывалось ощущение, будто там ему в голову пришла некая мысль, и разом срезала неугомонному царю лет тридцать, вернув времена взятия Нарвы. Его стало не узнать. Если воевать с Крымским ханством пришёл постаревший, нездоровый и усталый человек, то сейчас он просто фонтанировал энергией. Разве только в атаку самолично не ходил, словно в старые времена, а так его хватало буквально на всё. И на то, чтобы в три недели привести к покорности весь южный берег полуострова, за исключением отлично укреплённой Кафы, и на планирование дерзких операций в ближайшем будущем, и на собственную семью. Дети — во многом стараниями Раннэиль — и так обожали отца, а теперь вовсе души в нём не чаяли. Обычно он к вечеру так уставал, что едва хватало сил поговорить со своими отпрысками. Сейчас он просто не отпускал их от себя, едва заканчивал общение со своим штабом, а офицеры быстро свыклись с мыслью, что семья — это святое. Да и сама Раннэиль на себе испытала эти перемены. Будто вернулись те безумные дни… точнее, ночи, когда их роман только начинался. Когда любимый наконец засыпал, она беззвучно плакала — и от нежности, которую не могла высказать никакими словами, и от счастья, и от страха за будущее. Ведь такие вспышки сумасшедшей активности, разве что не столь сильные, у него случались и раньше. И заканчивались, как правило, очередным курсом лечения. Силы-то не брались из ничего. Пётр Алексеевич вычерпывал до донышка самого себя, вернее, то немногое, что ещё было в его распоряжении.

Но под стены Кафы он явился всё ещё весьма бодрым и решительно настроенным.

— Дерьмо, а не пушки.