Елена Горелик - Пасынки

— Ну, извини, Пётр Алексеевич, какие нашлись. Чай, не свои, трофейные. А вместо ядер — булыжники обтёсанные. Срам один.

— Тьфу… Глаза б мои сего непотребства не видели… Ладно, что есть, из того и стрелять будем. Гляди, чтоб шанцы около каждой пушки отрыли, с бруствером. Ну их к чёрту. Порвёт — так хоть бомбардиры целы останутся.

Пушки Пётр Алексеевич любил и ценил. Но вид взятых в Керчи османских двадцатичетырёхфунтовок прошлого столетия, отлитых из препаршивой бронзы, оскорблял его тонкие чувства. Это убожество не то, что четырёхкратный уставной заряд — полуторный не выдержит. Чугунное ядро тоже не про неё, тяжеловато. Туркам сие было безразлично, они тёсаными камнями стреляли. Против казацких чаек годилось. Против фрегата — тоже так-сяк. Но обстреливать крепость — извините. Даже против не слишком-то могучих стен Кафы, давно уже позабывшей, что такое штурмы, эти горе-пушки практически бесполезны. Оставалось сосредоточить их напротив ворот и пытаться высадить створки. Хоть какая-то польза от этого хлама будет.

В отличие от иных городков и крепостиц, Кафу осадили по всем правилам военного искусства. С обстрелами и ультиматумом беглербегу. Османский наместник, как и следовало ожидать, сдаваться отказался. Его можно понять: торговая столица турецкого Кырыма, очень много богатых и уважаемых людей ещё не успело отплыть в направлении Синопа. Притом, не только из числа осман. Как писал Петру Алексеевичу русский посланник в Османский империи Вешняков, « …Здешние константинопольские греки большею частью бездельники, ни веры, ни закона не имеющие, их главный интерес — деньги, и ненавидят нас больше самих турок, но греки областные и еще более болгары, волохи, молдаване и другие так сильно заботятся об избавлении своём от турецкого тиранства и так сильно преданы России, что при первом случае жизни не пожалеют для Вашего Императорского Величества, как уповаемого избавителя. Всё это турки знают » [66] Практически дословно — подлинный текст письма посла Вешнякова императрице Анне Ивановне. . Да, купцы-фанариоты с удовольствием приторговывали в Кафе, откуда большей частью происходили, своими единоверцами-русскими. И, когда город осадила русская армия, имели основания опасаться за жизнь и здоровье, равно как и купцы-армяне и богатые евреи. Пётр Алексеевич, доселе запрещавший грабить города ради скорости манёвра, уже пообещал отдать Кафу на разграбление войску. Войско это знало и предвкушало. В городе это тоже знали и боялись. Но никакими силами невозможно было заставить столь солидных и уважаемых людей хотя бы попытаться защитить город, приносивший им доход. Беглербег не сумел загнать на стены ни одного.

К слову, османы за месяц, прошедший со дня взятия казаками Керчи, сумели немного подлатать старые генуэзские стены и привести в боевую готовность всю наличную артиллерию. Все два десятка плохоньких орудий, помнивших ещё разорительный набег атамана Ивана Сирко. Под ружьё поставили большую часть мужчин-турок, не относившихся к купеческому сословию. Муллы без отдыха проповедовали, цитировали Коран и призывали правоверных к священной войне. Но беглербег смотрел на всё это с тоской. Ему с одного взгляда было ясно, чем закончится осада. Если повелитель правоверных не пришлёт на помощь свой флот, Кафа будет взята русскими самое большее со второго штурма.

Второго штурма не потребовалось. Хватило и одного.

Глубокой ночью, в те самые часы незадолго до рассвета, когда тягостнее всего нести караульную службу, обширная гавань озарилась огнями. То загорались, один за другим, ещё не ушедшие на юг купеческие корабли. Казацкая работа. Когда беглербега разбудили и доложили обстановку, осман понял: это — всё. Как бы ни сопротивлялись на стенах янычары и городское ополчение, битва уже проиграна. Но разве такое говорят воинам перед сражением? Нет, конечно.

Впрочем, безразлично, что сказал бы беглербег своим воинам. То ли призвал бы полечь, но не пропустить врага, то ли посоветовал бы спасаться, кто может — результат всё равно был предрешён. И, когда русские войска, обстреляв город из всех наличных стволов, пошли четырьмя колоннами на штурм, падение Кафы стало вопросом весьма небольшого времени.

Пётр Алексеевич сам в город не вошёл, и семейству своему воспретил. Семейство, впрочем, желанием поглядеть на то, что там будет происходить после сдачи гарнизона, тоже не горело.

«Взять на шпагу» — так это называлось. Самая обычная европейская практика.