Елена Горелик - Пасынки

— Правильно делаешь, матушка, что при Парашке молчишь, — проговорила старуха, вытирая куском чистого полотна узловатые, искалеченные возрастом пальцы. — Она ж как бадейка дырявая, везде черпает, да ничего не держит. Всё по округе расплещет.

Раннэиль не переставала удивляться немыслимой дерзости русских холопов. Какое дело этой старухе до того, почему альвийская княжна молчит на кухне? И почему считает обязательным поделиться с упомянутой княжной своим мнением, которое, быть может, оную княжну нисколько не интересует? Она собиралась надменно промолчать, но вспомнила, что чересчур высокомерных здесь не любят. А неприязнь прислуги безвредна только в её родном мире, где холопы во избежание эксцессов связаны заклинанием покорности. Тем более, Федосья ничего плохого ей не желала.

— Такая болтунья? — удивлённо спросила Раннэиль, протирая и без того чистые серебряные ложки белоснежным полотенцем. — Странно, я ничего такого не заметила.

— Оттого и не заметила, матушка, что бываешь ты тут только по утрам, — ответила старуха. — По утрам-то она смирная, тебя опасается.

— А это с чего? — альвийка заулыбалась. Нет, она догадывалась, с чего, но интересно было услышать мнение со стороны.

— С того, что боится царя-батюшку прогневить и место доброе потерять. При царской кухне завсегда сыт будешь, — Федосья с кряхтением поднялась на ноги и принялась вытирать вымытые тарелки. — Питербурх-то город ишо молодой, тут родни большой ни у кого не водится, даром никто не накормит. За место держаться надобно, вот и держится она… Это меня, старую, гнать не станут. Я ведь матушке царёвой, Наталье Кирилловне, стряпала, Петра Алексеича несмышлёным помню, каково он ходить учился. А я уж замужем была, когда царица Наталья токмо в невестах обреталась… Летит времечко, — старуха покачала головой. Она уже не смотрела на княжну, сосредоточив всё внимание на своей работе и воспоминаниях. — Да и некуда меня гнать-то. Куда я подамся? Под забор, разве, сяду да помру с горя. Аль на паперть, может, и подаст кто. Был у меня дом… давно. Теперича мой дом там, где кухня царская. Иной жизни и не упомню… А ведь тебе, матушка, тако же идти некуда.

— Некуда, — ровным голосом ответила Раннэиль, берясь за тряпки — снять кастрюльку с плиты. — Мой дом тоже здесь. Не на кухне, правда, но от этого ничего не меняется.

— Вот, в самый корень глядишь, матушка, — кивнула старуха, окинув альвийку быстрым внимательным взглядом. — Тут твой дом. Эти дурищи, девки кухонные, тебе завидуют. Думают, будто у цариц житьё привольное да весёлое. А я как гляну на тебя, ажно душа болит, такая жалость подступает.

— За что же меня следует пожалеть? — искренне удивилась Раннэиль. Это было что-то новенькое.

— А за Петра Алексеича. Хлебнёшь ты с ним лиха, матушка, — голос Федосьи сделался глухим. — Оно, конечно, по-первой, пока сладко любится, не заметишь. Однако ж мужик тебе достался гневливый да недужный. Придёт время, распробуешь и горького. Тут уж али лаской своего добейся, аль терпи. Иного не дано, Петра Алексеича не сломаешь. Царица Евдокия ломать пыталась, и где она? В монастыре. Туда же и царицу Катерину скоро свезут… Нет, матушка, не думаю я, что и тебе монастырь грозит. Иные не верят, а я-то вижу — голова у тебя на плечах есть, и не пустая. Коли правильно всё сделаешь, на всю жизнь его к себе привяжешь, сколько б той жизни ему господь не отмерил.

«А если неправильно, то тоже поселят где-нибудь по соседству с его первой женой, — невольно подумалось княжне. — Даже самое сильное чувство можно убить, и имя убийце — предательство. Но такой вселенской глупости я не совершу никогда».

Она хотела сказать этой старой мудрой холопке, что никогда не повторит ошибок своих предшественниц, но снова стукнула дверь, на этот раз та, что вела внутрь здания. Болтать на такую деликатную тему при посторонних уж точно не стоит, да и со старухой откровенничать перехотелось.

Шмыгнувшая серой мышкой девчонка лет десяти пискливо сообщила, что солдаты с караула сменились, хотят поесть горяченького. Федосья всплеснула руками и запричитала: мол, как на грех нет никого, кто отнёс бы горшок с кашей в караулку. Горшок-то не маленький. Это тебе не походный порядок, где каждому десятку на общий котёл выделяли продукты из обоза, и солдаты, запалив костры, кашеварили сами. Гвардейцев, караул во дворце несших, кормили от щедрот Преображенской канцелярии, то есть от казны. Оттого и готовили им в том же котле, что и дворцовой прислуге.