Антоний Оссендовский - Ленин

Когда последние грабители покинули пивную дворца, на его стенах были наклеены красные плакаты, призывающие к воздержанию и трезвости во имя счастья и высоких идеалов пролетариата, начинающего лучезарную эру в мировой истории.

Ленин ехал в собор Святых Петра и Павла. На наружных углах и куполе кафедрального собора, гордо поднимающейся игле звонницы с золотой фигурой на верхушке, развевались уже красные флаги. Площадь перед собором, палисад и двор цитадели были плотно заполнены солдатами, рабочими и любопытной уличной толпой. Ленина приветствовали бурными криками. Он шел, окруженный эскортом и товарищами, на середину площади, где была приготовлена для него трибуна.

Взошел на нее и долго смотрел на немедленно смолкнувшую толпу. Когда последний рокот утих на зубцах стен и внутренней галерее собора, он вытянул руку, как бы хотел объять, охватить всех собравшихся здесь, которые стояли в страстном ожидании.

– Товарищи! – крикнул он, наконец. – Впервые в истории нашей страны революция ступает по камням этого ужасного места. Впервые гордо и победно развеваются над ним красные знамена, знамена освобождения! Века видели здесь революционеров, в смертельном ужасе идущих на место казни или звенящих кандалами в казематах и застенках крепостей. Другие флаги били пурпуром в глаза исполнителей воли царей и буржуазии, казненных рукой палача, как борцы за свободу!

– Смерть царю! Убирайся вместе с буржуазией! – взрывались злые, оглушающие крики.

– Царь будет отдан под суд рабочих, крестьян и солдат! – продолжал Ленин, когда опять стихло. – Буржуазия будет уничтожена, как ваш самый страшный враг, враг пролетариата! Отберете ее землю, фабрики, капиталы, власть. Буржуазия погибнет, так как только это представляет ее силу. Если же она осмелится противиться, пропадет в потоках крови. Пролетариат будет немилосерден и навсегда утвердит победу революции! Товарищи! Все принадлежит трудящимся, и ничто без их воли и желания не будет решаться!

– Смерть министрам! – пронесся крик. – Они находятся в цитадели! Отдать их в наши руки!

Этот опасный подстрекающий голос не успел прозвучать, как Ленин поднял руку и, упреждая другие восклицания, воскликнул громко:

– Товарищ не выражает воли пролетариата, требуя буржуазную месть для безвредных мерзавцев. Керенский убежал и замышляет вести войска на столицу. Но мы знаем, что наши товарищи уже сделали невозможным этот план. Войска Керенского распались, и никакое воинское соединение не дойдет до Петрограда!

– Да здравствует Ленин! Ленин! Ленин! – переливалась война криков.

Финны успокоили толпу.

– Товарищи! Кто же остался? Младенец Терещенко, смешной министрик, детская игрушка, и другие, которые ничего не сделали, ни плохого, ни хорошего, так как не могли ничего сделать, не имея ни разума, ни воли, ни власти! Должны они открыть всякие секреты царской власти, неизвестные народу структуры, наиважнейшие документы и тем самым оказать услугу пролетариату. Освободим их, так как в данный момент они не являются для вас более опасными, чем воробьи на крыше, товарищи!

Толпа грохнула смехом, со всех сторон неслись восклицания:

– Ох, Ленин! Ох, Ильич, умный мужик! Острый у него язык, как бритва! Ха, ха, ха! Министров назвал воробьями на крыше! Ох, высмеял их! Ленин! Ленин!

Другие требовали еще громче:

– Выпустить воробьев из клетки!.. Гей, что они для нас? Сплюнуть и растереть…

– Хорошо, товарищи, исполним ваше желание! Министры после допроса их товарищами Троцким, Преображенским, Залкинд и Рыковым, будут освобождены! – крикнул Ленин. – А теперь расходитесь по домам после тяжелого дня, но будьте начеку, чтобы нигде не притаился враг революции и пролетариата! Да здравствует социалистическая республика! Да здравствует рабочий люд целого мира!

– Ур-ра! Ур-ра! – выла толпа. – Да здравствует Ленин! Да здравствует революция!

Ленин стоял и приглядывался к кричащим бессмысленно людям. Изучал каждую пару глаз, каждую гримасу, вслушивался в рев, улавливая обостренным слухом единичные слова. Превращался в какой-то самый чувствительный микрофон, отвечающий едва загоревшейся в мозгу мысли этих тысяч людей, каждому еще подсознательному настроению, рожденному только чувству.

Видел перед собой это море голов с горящими глазами и широко открытыми ртами, но различал четко каждое лицо, изучал его в мельчайших деталях, чувствовал жажду желания всех и каждого отдельно. Говорил с ними их мыслями, будил в них то, что лежало глубоко в их мрачных душах ненавидящих друг друга рабов, выполнял их затаенные мечты. Был владыкой, божеством этой толпы, чувствуя, однако, себя ее слугой, бегущим перед толпой. Знал, что уже не может остановиться даже на мгновение ока, так как окажется позади сам; не может отступить, так как сомнет его эта разбушевавшаяся толпа, требующая постоянно новых жертв, потрясений и обещаний, потому что требовали этого внезапно освобожденные силы, подавленные тяжелой стопой гнета, парализованные жестокостью власти, обманом церкви, удрученные неудавшимися попытками социалистов-соглашателей.