Антоний Оссендовский - Ленин

– Думаете ли вы, товарищи, братья и сестры, что для вашего будущего счастья не стоит продержаться несколько месяцев лишений, недостатков и напряжения?

Сорвалась буря восклицаний:

– Да здравствует Ленин! Наш отец! Вождь! Опекун! Защитник! Веди нас! Научи!

Ленин поднял руки и крикнул:

– Помните, что вы решили в данный момент. Защита страны! Работа и хлеб для армии. Отклонение Учредительного Собрания, которое разжигает новую вражду в народе и наложит на крестьян несокрушимые узы!

– Помним! Присягаем! – раздались восклицания.

Толпа вздрогнула, притиснулась к трибуне, подхватила Ленина и, передавая его из рук в руки, вынесла из Манежа.

Ленин сел в машину, а за ним хотел влезть Троцкий.

– Нет! – произнес диктатор. – Мне нужно говорить с товарищем Платтеном. Он поедет со мной!

Швейцарский интернационалист в это время сел в машину.

Ленин улыбался и думал, что не должен ехать с Троцким, над головой которого повис приговор, выразительно звучавший в словах еврейской делегации. Наилучшим спутником смелости является осторожность.

Эти мысли были прерваны двумя револьверными выстрелами. Их сухой треск едва пробился через шум восклицаний и вой толпы, выползающей из Манежа.

Сидящий рядом с Лениным Платтен охнул и схватился за плечо. Через стиснутые на рукаве пальцы сочилась кровь.

– Я ранен… – шепнул он.

Машина на полной скорости рванула с места.

Ленин осмотрелся. В кузове автомобиля он заметил два отверстия от пуль.

«Хорошо стреляли, – подумал он, – но не совсем…».

Скривил губы пренебрежительно.

В коридорах Смольного Института в это время кишели товарищи. Народные Комиссары, представители всяческих организаций, комитетов и командующие надежных полков прибывали, чтобы узнать о здоровье своего вождя и о подробностях покушения.

Ленин приветствовал всех доброжелательно и смеялся весело, говоря:

– Не имею понятия, кто в меня стрелял. Следствие назначено. Товарищ Дзержинский покажет, что умеет.

Между тем, главный судья еще не появился. Телефон в его канцелярии не отвечал. Посланный за ним мотоциклист вернулся с известием, что товарища Дзержинского с утра не видели в здании ЧК. Латыши, стоящие на внутренних постах, заметили его, выходящего в семь часов утра. С того времени он не возвращался.

Антонов, исполняющий обязанности коменданта дворца, усилил посты в коридорах, на лестницах и вокруг здания. Только поздно ночью Смольный выкинул из своих глубин неизвестный людей. На самом верхнем этаже, где жили Ленин и другие комиссары, воцарилась тишина.

Диктатор сидел в своей комнате и спокойно писал статью, в которой громил буржуазию и ее наемных убийц за намерение нанесения смертельного удара в спину. Писал, бросая на бумагу короткие ясные предложения, изобилующие кавычками, знакомыми каждому цитатами из Священного Писания и отрывками из самых популярных басен, сочных и злых.

Так он углубился в работу, что не слышал тихого разговора за дверями и шелеста шагов человека, ступающего по ковру, постеленному в комнате. Заметил его случайно, оторвав взгляд от бумаги, чтобы припомнить себе заключительную строфу басни Крылова о свинье и дубе.

Перед ним стоял Дзержинский. Он упер холодные глаза в лицо диктатора и кривил судорожно губы.

– Искал вас в течение целого дня… – промолвил Ленин, улыбаясь ужасно дергающемуся лицу Дзержинского.

– Знаю, – бросил он. – Был в городе. Искал виновников покушения. Еще вчера говорил Володарскому, где можно их найти… Не хотел или не смел…

Многозначительно посмотрел на Ленина и долго выдерживал острый изучающий блеск черных монгольских глаз.

– Ну и что? – спросил Ленин.

– Попрятались как кроты под землю, – шепнул он. – Но я выследил. Приказал арестовать Владимирова.

– Моего шофера?! – выкрикнул Ленин.

– Вашего шофера. Он был в сговоре с участниками покушения, – шепнул Дзержинский. – Впрочем, убедитесь скоро, товарищ. Оставьте только это дело мне.

Ленин кивнул головой и тронул плечами. Дзержинский, ничего более не говоря, покинул комнату.

Диктатор снова согнулся над письменным столом.

Феликс Дзержинский. Фотография. 1918 год

Перо тихо скрипело. Большие буквы шрифта связывались в кривые, волнистые линии, над которыми, как над зарослями кустарника, поднимались похожие на высокие деревья восклицательные, вопросительные знаки и кавычки без конца.