Антоний Оссендовский - Ленин

– Да! Вижу, что вы меня поняли, товарищ! – воскликнул Ленин, потирая руки. – А теперь другие дела, не менее важные. Слушайте! Вы должны иметь в готовности людей для убийства Николая Кровавого с семьей… несколько надежных террористов… на всякий случай.

Все подняли голову, слушая спокойный, почти веселый голос Ленина.

– Что, не будет суда над царем? – спросил Володарский. – Так, как это сделала Великая Французская Революция.

Ленин ответил не сразу. Был в нерешительности несколько минут, затем сказал отчетливо:

– Судить царя публично было бы опасной трагикомедией, так как не знаем, как будет он себя вести! А что, если вдруг его потянет на произнесение слов, захватывающих людей? Или будет способен умереть смертью героя? Нельзя нам создавать новых мучеников и святых! Не можем также оставить его живым, чтобы не похитили его немецкие или английские родственники или контрреволюционеры и не сделали из царя и его семьи новых фетишей! Ясно?

– Понимаем! – шепнули товарищи.

– Еще раз спрашиваю, могу ли я на вас полагаться и не опасаться выдачи тайны? – спросил Ленин, острым взглядом охватывая лицо каждого из сидящих перед ним людей. – Обещаю вам, что пролетариат не забудет вашей услуги и верной защиты его дела. Он сумеет быть благодарным, еще больше и сильней, чем сердиться за измену революции. У него тяжелая, беспощадная рука, обрушивающаяся на врагов и предателей в момент раскрытия преступления, умеет также этой же самой рукой великодушно наградить, вынести на вершину славы.

В молчании кивнули они головами и крепко стиснули губы.

– Начинайте завтра! – добавил Ленин, вставая. – Нам нечего терять. Товарищи очень много болтали, а того, что самое важное, не сделали! Теперь должны спешить!

Он попрощался со всеми с мягкой улыбкой на лице, а когда вышли, прищурил глаза и подошел к окну, потягиваясь лениво и громко зевая.

Увидел позолоченный крест Смольного собора. Падали на него бледные лучи месяца. Сверкал он, как будто был выкован из искрящегося алмаза.

Ленин засмеялся и буркнул:

– Исчезни! Чрезмерно ты тяготеешь над этой землей! Призываешь к муке и смирению, а мы жаждем жизни и бунта.

Его взгляд упал на часы. Приближался первый час ночи. «Время ведьм, дьяволов и ужасных призраков, – подумал он. – А в это время никакая не приходит… никакая… Ха, ха!».

Закрыл глаза и вздрогнул.

Внезапно всплыло лицо Дзержинского. Бледное, исступленное, с запавшими, холодными, косыми глазами, до половины скрытыми под дергающимися веками, сокращающимися жутко мышцами щек и перекошенными запавшими губами. Смеялось оно тихо и издавало легкое шипение.

Ленин огляделся вокруг и усмехнулся радостно:

– Этот товарищ останется твердым, как стена!

Скрипнули двери, и пришло в движение измятое, запачканное руками солдат драпри. В комнату быстро проскользнул незнакомый человек.

– Почему входите в такую позднюю пору? – спросил Ленин, и глаза его внезапно сверкнули.

Он вспомнил дорогу около маленькой деревни гуральской в Татрах и бледного молодого человека с блестящими глазами.

– Почему входите? – повторил он, зорко смотря на стоящего около двери человека и незаметно придвигаясь к письменному столу.

– Узнали меня? Я Селянинов. Был у вас в Поронине, товарищ… Прихожу еще раз вас остеречь. Если сделаете покушение на Учредительное Собрание…

Он не закончил, так как в коридоре раздался протяжный, пронзительный звонок. Это Ленин, осторожно подкравшись, дошел до письменного стола и нажал электрическую кнопку.

В это время появился Халайнен с солдатами.

– Возьмите его! – сказал спокойно Ленин. – Этот человек прокрался ко мне и мне угрожал.

Финны схватили Селянинова и вытащили его из комнаты.

Ленин бросился на софу и немедленно уснул.

Был он жутко усталым, но совесть его была спокойна.

Не слышал даже, что на подворье, тут же под его окнами грохнул выстрел из револьвера и раздался мрачный голос Халайнена:

– Выбросьте тело на улицу!

Часы отозвались один раз. Глухо, протяжно, как на похоронах. Час призраков и дьяволов минул.

В доме семьи Болдыревых через некоторое время воцарился покой. Слово это не совсем точно очерчивало состояние вещей. Собственно, никакого покоя не было. Появилась возможность реальности. В кровавых бурных временах поднялось это до степени счастья.

После захвата Петрограда коммунистами квартира инженера Болдырева была реквизирована. На счастье, досталась она его прежним рабочим. Жил он с ними всегда в добрых отношениях, следовательно, пока что они не делали ему никаких неприятностей, оставив для семьи хозяина квартиры и своего бывшего директора две комнаты и расположившись в других с женами и кучей детей.