Александр Солженицын - Раннее (сборник)

А видели вы когда-нибудь спальный товарный вагон прямого сообщения? Так вот это был он! Попросту в этом вагоне сложены были сотни новеньких стёганых ватных одеял{315}. Они были связаны в тюках, но тюки потрошили, кому как нравилось. Наверно, когда-то была пломба на двери, но её сорвали, может, того человека уже и не было здесь, и никто ни за что не отвечал. Откуда взялся этот рай на колёсах, кто его охранял? Зарывшись в одеяла с сапогами и головой, по вкусу наложив их на себя сколько угодно, – ехали невидимые пассажиры, и не видно, сколько их.

Так и Нержин – вырыл себе логово в одеялах, всунулся туда низом по пояс, потом исхитрился придавить себя ещё несколькими одеялами сверху, себя вместе с портфелем и сумкой обволочь так, чтоб ни щёлочки не осталось, и – привычайся к медвежьей спячке! Теплынь теплынская! теперь – хоть и вовсе не ехать. А хоть – и в Арктику! А – поехали, тронулись. Вот это устроился, за всё недоспанное по дороге.

Проснулся нескоро – блаженно проснулся от жары. Над головой чей-то раздражённый голос говорил с грузинским акцентом:

– Сапожнык – нэ машыныст. Чего везёт – думает? Кан-сэр-вированную кровь везёт. А – как везёт? Разве кровь так возят?

Нержин вырылся головой наружу. Дверь вагона была отодвинута. Грузин – мрачный лейтенант с измявшейся от спанья шинелью и перекособоченной амуницией выпрыгнул и пошёл ругаться. Там и сям из одеял высовывались заспанные угревшиеся морды. Кто-то начал курить, не вылезая из удобного логова. Другой ему крикнул:

– Растяпа! Одеяло поджёг! Покурить – выходить надо.

Курильщик затушил дымок на одеяле и продолжал курить. Ругатель протянул руку:

– Ну, дай докурить.

Грузин вернулся:

– Я им сказал! Всэ под суд пойдёте! Сейчас поедем. Кровь везут – не соображают.

Вправду ли он вёз консервированную кровь в каком-то вагоне, так ли портится она от промедления (а от мороза?), действовали ли именно его угрозы на станционное начальство, – но ещё на двух остановках он ходил ругаться – и опять ехали.

И Нержин – очень крепко заснул.

А когда проснулся – от голода и глухой тишины, то сразу почувствовал, догадался, что тишина продолжалась не два и не три часа – очень давно. Под неподвижным вагоном завывала позёмка. Сквозь щели пробивался в вагон слабый дневной свет, а нельзя было понять, спит ли ещё кто в грудах безпорядочно набросанных одеял – или уже никого нет.

Он высвободился, вылез, встал, отодвинул тугую скрипящую дверь вагона и обмер: стояли просто в снежном поле, и рядом не было никаких других рельсов, никакого признака станции и даже следов человеческих – всё замело, и колёса вагонов выше ступицы. Стоял день с мглистым пятном солнца, протаивающим через ровную толстую закладку облаков. От поезда и во весь окоём лежала снежная ровная степь – без единой постройки, без единого деревца, только с промеченной полоской заснеженных же снегооградительных щитов. И сам поезд впереди вблизи изгибался, продолжение его пропадало за сугробами, и нельзя было понять, остался ли там паровоз.

Нержин понял, что здесь у него пропала целая ночь. Злой и голодный, выпрыгнул из вагона в сугроб, потом подлез под вагон – и там обнаружились хоть вторые пустые рельсы, значит – разъезд. Побрёл вдоль мёртвого товарного состава. За изгибом высмотрел несколько домиков за бугорком. Пошёл к ним.

Состав показался такой длинный, чуть не вдвое длинней, чем вчера. А паровоза впереди – не было…

На первом тёмно-красном домике железнодорожного типа – разобрал боковую надпись, чёрными, от многих лет измывшимися буквами: «Конная».

И усмехнулся над своей лошадиной долей, настигшей его и здесь. (И ничего другого не сказала ему эта надпись. Лишь через 10 месяцев имя этого безвестного русского разъезда облетело весь мир: сюда пришли парламентёры генерала Паулюса – сложить оружие Шестой германской армии{316}.)

Разъезд был как разъезд, а в ту минуту и уныло безнадёжный. Весь состав стоял на дуге единственного разъездного пути, оставляя главный путь свободным. Ни единой души и никакого движения не было ни на его путях, ни у станционных построек. Нержин доспотыкался до главного домика, вошёл с единственного входа. Дверь легко подалась в пустую полутёмную комнату, где опять-таки не было никого. Тогда он прошёл во вторую комнату. Здесь было одно окно, одна застеклённая от половины внутренняя перегородка, как это принято на станциях, там вглубь – опять никого, а тут – стоял обычный же станционный жёсткий диван, с мощной спинкой и широким сиденьем. На диване этом нето лежал, нето полусидел, но занимал его в длину весь и спал – мужчина в кожухе, и густо храпел. Он был поперёк себя шире, был одет, наверно, в два кожуха, а поверх всего туго перепоясан толстым кушаком. На ногах его, и посверх колен, были высокие валенки, с подошвой длиною в локоть. На голове – шапка-ушанка, и уши её стянуты через подбородок кожаными шнурками. Руки в малицах{317} спящий сложил на животе. В такой одёжке ему совсем и не надо было заходить в помещение – он не замёрз бы и снаружи. Ничто не выдавало бы в нём железнодорожника, если б из кармана верхнего кожуха, такого же тёртого и тёмного, как он сам, не торчали бы свёрнутые вместе красный и жёлтый (вылинявший зелёный) флажки.