Джон Толкин - Сильмариллион

Столь ужасным было его появление, что в первый миг Ган дрогнул и отскочил в сторону. Саурон бросился на Лучиэнь. Увидев глаза, горящие неутолимой злобой, ощутив смрадное дыхание чудовища, Лучиэнь лишилась чувств. Но, падая, она взмахнула полой своего волшебного плаща перед мордой зверя, и он споткнулся, ибо мимолетная дрема овладела им. И тогда Ган прыгнул вперед. Началась битва между великим псом и волком-Сауроном. Рев, грозное рычание, лязг клыков достигали слуха часовых на отрогах Эред Ветрин, повергая их в ужас. Всю свою колдовскую силу пустил в ход Саурон. Но и чар, и дьявольской ловкости, и силы оказалось мало, чтобы победить друга Охотника Оромэ. Ган схватил врага за горло и пригвоздил к земле. Саурон обернулся змеей, но это не помогло – Ган мертвой хваткой сжимал челюсти на горле противника. Тогда стал Саурон самим собой, но и тем не поправил дело, понимая уже, что придется покинуть тело, пока не задушил его окончательно проклятый пес. А тут еще Лучиэнь, пришедшая в себя, встала над ним и сурово пообещала содрать с него шкуру, какой бы она ни была, чтобы жалкий, голый дух предстал перед Морготом на вечное посрамление.

– Там до конца времен трястись тебе под презрительным взглядом своего хозяина, если не отдашь мне сейчас же власть над островом! – молвила разгневанная принцесса.

И Саурон покорился. Ган нехотя разжал челюсти, и с моста рванулся вверх огромный упырь. Силуэт его мелькнул на лунном диске и умчался в неровном полете, капая кровью из жестокой раны на горле. Он затаился в Таур-ну-Фуин и жил там в постоянном ужасе, вздрагивая от малейшего шороха.

Лучиэнь провозгласила свою власть над бывшим владением Саурона. В тот же миг исчезли черные чары, рассыпались стены, рухнули ворота и обнажились подземелья. Распались узы пленников и рабов, закричавших от неожиданной боли, – это лунный свет после долгого мрака ударил им в глаза. Узники выбирались на поверхность земли, и только Берена не было между ними. Долго искали Ган и Лучиэнь, пока не нашли его скорбящим у тела Короля Фелагунда. Он так глубоко погрузился в страдание, что лежал недвижимо и не слышал шагов своей любимой. Она же, испугавшись его неподвижности, сочла его мертвым и, обвив шею друга руками, упала в обморок. Берен с трудом вернулся из глубин скорби, увидел небо над головой и Лучиэнь у себя на груди. Он бережно поднял ее на руки, она открыла глаза, и, наконец, взгляды их встретились. В этот миг первый луч солнца вырвался из-за гор, и над темными хребтами занялся новый день.

Короля Фелагунда похоронили на вершине холма, на острове, принадлежавшем когда-то ему. Остров снова был чист; зеленая могила светлейшего эльфийского государя Финрода, сына Финарфина, оставалась в покое до тех пор, пока вся эта земля не была разрушена и не опустилась навеки на дно морское. Государь же Финрод и поныне бродит рядом с Финарфином в лесах Эльдамара.

Берен и Лучиэнь Тинувиэль снова были свободны. Они вместе бродили в лесах, и счастье вернулось к ним. Даже зима не могла остудить жар их любви. По следам Лучиэнь и среди снегов распускались цветы, и птицы пели меж заснеженных ветвей. А отважный Ган вернулся к хозяину. Правда, привязанность их друг к другу теперь остыла.

Нарготрондом овладел гнев. Множество эльфов вернулось из плена с острова Саурона. Не смолкал ропот негодования, который не могли унять самые пылкие речи Келегорма. Все оплакивали гибель Короля Фелагунда. Многие говорили, что слабая девушка свершила то, на что не отважились горластые сыновья Феанора, а другие открыто обвиняли братьев уже не в трусости, а в предательстве. Народ больше не хотел повиноваться им, а снова повернулся к Дому Финарфина, считая законным правителем Ородрефа. Некоторые даже требовали казнить братьев, но Ородреф понимал, что, вновь пролив кровь сородичей, он лишь туже затянет петлю Проклятья Мандоса. Тогда отказал он братьям в хлебе и крове и поклялся никогда больше не иметь дело с Домом Феанора.

– Будь по-твоему! – с угрозой процедил Келегорм, а Карафин только улыбнулся зловеще. Они сели на коней и ускакали, рассчитывая на востоке разыскать своих родичей. Примечательно, что из их собственного народа за ними не последовал никто. Теперь все видели, что Проклятье, тяготевшее над братьями, сеет зло. Даже Келебримбер, сын Карафина, отрекся от отца и остался в Нарготронде. И только угрюмый Ган по-прежнему ровно бежал у стремени хозяина.