Юлий Крелин - Уход

– Обижаешь, доктор. Не ставь меня на одну платформу с ихней нацией. Ветхий Завет у них – это критический реализм, анализ, даже осуждение прошлого. А наш Новый Завет – это социалистический реализм. Как надо, как лучше – даже если пока и не получается.

– Ну совсем уже дурак, – не выдержал Анатолий. – Кончай, Борьк, ерничать. Ведь кто услышит – и впрямь подумает.

– А ты будь пошире.

– Тебя послушать, так я не русской историей занимаюсь, а…

Женя взял сигарету и зажигалку. И все, забыв о споре, дружно загалдели: мол, нельзя тебе.

– Совсем с ума сошли. И что это прибавит?.. – и после маленькой паузы: – Или убавит?..

Очередное неловкое молчание. Первый выскочил из него Борис:

– Ну, ладно. Если не ерничая, без завиральных теорий, как в действительности понять и объяснить такое несусветное, как холокост? Или ссылка целого народа, калмыков, там, татар из Крыма, чеченцев… А? Или объяснить с рациональных позиций. Ты, страдающий мировой историей!

– Да, что привязался? – с готовностью откликнулся Анатолий. – С каких позиций? Есть одна позиция – убивать нельзя. А тут тотальное убийство народа, народов. О чем ты говоришь! Что ж тут может быть рационального?

– Ну мистически ты нам все объяснил. А без дурачества?

– Надоел, Борьк. Жень, вступись.

– А действительно, Толя, – спросил Мишкин, – ведь холокост чистым разумом не понять.

– Так и вся история евреев… Да и России – чистым разумом не понять – «…ибо нелепо». Я и объясняю с мистических позиций. Как Божья проба, прикидка.

– Болтун, историк хренов! – взорвался Борис.

– Да нет, ребята, я совершенно серьезно. Я думаю, что, если Бог есть… А без сатаны такое затеять и осуществить нельзя. А если есть сатана, то, разумеется, есть и породивший его антипод – Бог. И Он допустил. А стало быть, Богу это угодно было… Может, планомерное уничтожение евреев как раз и есть одно из доказательств существования Бога?

– Идиот! Ну, что несешь? Жень, на правах хозяина и больного заткни ему хлебало.

– А правда, Толь, как Бог допустил такое?

– Какая-то задача у Него, стало быть, была. Вон даже Борис сказал: а может, чтобы неминуемо привести народ к своему государству. Создать его. Ну неисповедимы его пути! Вот и все.

– Значит, – вскинулся Борис, – действительно, цель оправдывает средства?

– Мы ж не знаем истинной цели, и нечего обсуждать.

– А все ж…

– Спорщик! Ты очень веришь себе.

– Спорящий всегда верит себе. Иначе как спорить?!

– А ты сначала научись слушать. Это потруднее, чем спорить.

– А что тебя слушать? Это ты абсолютную истину вещаешь.

– Ну кончайте, пацаны, – перебил Мишкин. – Так и до драки недалеко. Пришли к умирающему, а дело к бою идет.

– Женя, ну что ты меня терзаешь! – отреагировала на слово «умирающий» Галя, до этого оппозиционно молчавшая, отвернувшись к окну. Разговор казался ей неуместным, и в душе она совсем не хотела связывать Женину болезнь и дурацкий бесплодный еврейский вопрос. – И что нам, вам евреи. Вот Толя же хотел про русскую историю.

– Правда, Толь, ты ведь начал про Алексея Михайловича. Думаешь, если я помираю, так мне уже и неинтересно? Мне и там будет интересно. Даже в аду. – И Мишкин засмеялся.

– Ад – это вздор, – немедленно возразил Анатолий. – Если есть ад, то, стало быть, Бог мстителен, а этого не может быть. Бог – это любовь.

– Вот буду там и все узнаю. Только как тебе передать?

– Ну, кто когда помрет, неведомо никому.

– Правда, ребята, Жень, кончайте, – снова встряла Галя. – Это я сейчас помру.

– Ладно, ребята, продолжайте без меня. Когда дойдет наш друг до евреев России, свистнете. – И Борис, расцеловавшись с Женей и со своим вечным оппонентом, пошел к двери, которая как раз открылась, впуская Олега и Алексея.

– Ба! А я уходить вздумал, – приветствовал Борис друзей-профессоров. – Теперь никогда. Наконец-то пришли настоящие профессионалы, с которыми спорить не смею.

Борис вновь уселся рядом с Толей и даже приобнял его, вроде бы показывая, что на самом деле все о’кей, если, ссорясь и ругаясь десятилетиями, все-таки относится друг к другу вот так. Алексей с Олегом тоже преувеличенно ерничали и шумели – вполне в тон сегодняшней ажитации Бориса.

И действительно, как правильно вести себя в сложившейся ситуации? И сам Женя знает, что умирает, и все вокруг. Знают больше, чем хотелось бы самим… А в самом деле, как? Как говорить, сидеть, смотреть, есть – при человеке уже обреченном? Собственно, мы все обречены изначально. И знаем это, но главное, слава Богу, не знаем когда . Потому, как правило, и не готовы к переходу… Переходу, уходу, перевоплощению? – кто ж знает. Хоть бы раз кто-нибудь вернулся да хоть чуточек бы приоткрыл эту вечную и, может, самую стабильную завесу над тайной бытия… Или небытия?