Элизабет Гаскелл - Север и Юг

– Что вы имеете в виду? – спросила Маргарет. – Неужели мы понимаем смысл слова по-разному?

– Для меня слово «джентльмен» описывает человека в отношении к другим людям. Говоря же о нем как о «человеке», мы учитываем не только его отношение к себе подобным, но и к собственной жизни, времени, вечности. Как можно назвать затерянного на одиноком острове Робинзона Крузо? Или пленника, пожизненно заточенного в подземелье? Или даже святого на Патмосе? Их терпение, сила и вера лучше всего описываются словом «человек». Я немного устал от слова «джентльмен», которое, по-моему, часто используется неуместно и порою граничит с явным лицемерием. В то же время наши современники почему-то гнушаются простотой существительного «человек» и прилагательного «человечный». Возможно, это объясняется пристрастием к современному жаргону.

Маргарет задумалась, но прежде чем она успела ответить, мистера Торнтона отозвал в сторону один из разгоряченных фабрикантов. Она не слышала их разговора, но догадывалась о его важности по кратким фразам, которые мистер Торнтон произносил уверенно и твердо. Судя по всему, они говорили о стачке – наверное, решали, какие действия им лучше предпринять. Она услышала, как мистер Торнтон сказал:

– Это уже сделано.

К этой паре присоединились еще два или три человека. Кто-то из них громко сказал:

– Мы готовы к их провокациям.

Мистер Сликсон начал высказывать сомнения, связанные с финансовыми затруднениями. Он взял мистера Торнтона под руку, надеясь придать своим словам бо́льшую значимость. Однако мистер Торнтон отодвинулся и, приподняв брови, ответил:

– А я рискну. Если вы так решили, можете не присоединяться к нам. Я понимаю ваши страхи.

– Больше всего меня страшит возможность поджога. В открытой борьбе я могу постоять за себя. И я могу гарантировать защиту людей, которые будут работать на моей фабрике. Моя решительность известна им так же хорошо, как и вам.

Мистер Хорсфолл отвел Джона в сторону. Маргарет думала, что он хотел задать ему еще один вопрос о забастовке, но на самом деле важный гость интересовался тем, кем была она сама – такая тихая, красивая и величественная.

– Неужели эта леди из Милтона? – спросил он, когда ему назвали ее имя.

– Нет, она с юга Англии, – с показным безразличием ответил мистер Торнтон. – Кажется, из Хэмпшира.

Миссис Сликсон расспрашивала Фанни о том же.

– Кто эта красивая девушка? Сестра мистера Хорсфолла?

– Ну что вы, уважаемая! Конечно нет! Ее отец, мистер Хейл, говорит сейчас с мистером Стивенсом. Он читает лекции рабочим и дает частные уроки. Мой брат ходит к нему дважды в неделю. Поэтому Джон упросил маму позвать их к нам – в надежде сделать мистера Хейла более известным в городе. Он оставил нам несколько своих программок. Если хотите, я могу дать вам одну.

– Мистер Торнтон берет у него уроки? Откуда он находит время на обучение? Ему что, своих дел и этой забастовки не хватает?

Фанни так и не поняла миссис Сликсон: одобряет она или порицает поведение ее брата. Будучи очень впечатлительной девушкой, она предположила худший вариант и густо покраснела от стыда. Ее настроение улучшилось только после ухода гостей.

Маргарет и ее отец шли домой. В этот прекрасный вечер улицы были пусты, и ей, словно Лиззи Линдсей из баллады, «подобравшей полы юбок к коленям», хотелось танцевать от возбуждающе свежего воздуха.

– Я думаю, мистер Торнтон обеспокоен этой забастовкой. Этим вечером он выглядел весьма озабоченным.

– Я бы удивилась, если бы он не тревожился. Но перед нашим уходом он вел беседу с другими фабрикантами, и его голос показался мне вполне обычным, без каких-либо следов волнения.

– То же самое могу сказать о разговоре, состоявшемся после обеда. Мне потребовалось много усилий, чтобы растормошить мистера Торнтона. Он продолжал говорить в спокойной манере, но его лицо было очень встревоженным.

– На его месте я тоже сходила бы с ума. Он знает о нарастающем гневе и ненависти рабочих. Они считают его «жестокосердным» – так в Библии называют справедливого, но бесчувственного человека, ясного в суждениях, однако настаивающего на своем. Мистер Торнтон действительно забыл, что все мы имеем одинаковые права перед лицом Всемогущего. И я рада, что он теперь волнуется. После полубезумной исповеди Бушера меня коробит от его холодной логики.