Александр Дюма - Сальватор

Граф Рапт, как мы уже вам рассказывали, был человеком смелым, храбрым, отважным, хладнокровным. И все же, несмотря на все это, – пусть кто-нибудь попробует объяснить это явление, – вся его смелость, храбрость, отвага и хладнокровие внезапно улетучились при виде маршала. Так падают последние укрепления осажденного города во время решающего штурма противника! Во взоре смертельно оскорбленного старика было столько огня, столько угрозы, что граф, ни о чем еще не догадываясь, почувствовал холод под желудком и невольно задрожал.

Он подумал, что господин де Ламот-Удан после смерти жены сошел с ума. И решил, что пристальность его взгляда объясняется растерянностью: граф принял гнев за отчаяние и попытался было утешить маршала. Поэтому усилием воли собрал все свое хладнокровие, намереваясь с помощью подобающих случаю слов выразить свое огорчение по поводу смерти принцессы и объяснить, что он разделяет горечь понесенной маршалом потери.

Направившись к господину де Ламот-Удану, он скорбно опустил голову в знак грусти и сострадания.

Маршал разрешил ему сделать три или четыре шага.

Господин Рапт произнес, стараясь придать голосу волнение:

– Маршал, поверьте, что я глубоко тронут постигшим вас горем!

Маршал промолчал.

Господин Рапт продолжал:

– Несчастье имеет лишь то слабое утешение, что мы начинаем еще выше ценить тех друзей, которые у нас остаются.

Маршал продолжал хранить молчание.

Граф снова заговорил:

– При этих обстоятельствах, как и при всех других, прошу вас поверить, господин маршал, что я всегда к вашим услугам.

Это было уже слишком! Услышав эти слова, господин де Ламот-Удан даже подскочил.

– Что с вами, господин маршал? – со страхом в голосе воскликнул граф Рапт.

– Что со мной, подонок? – вполголоса произнес маршал, надвигаясь на графа.

Тот сделал два или три шага назад.

– Что со мной, подлец, предатель, негодяй? – продолжал маршал, глядя на графа, точно готов был его сожрать.

– Господин маршал!.. – вскричал граф Рапт, начиная обо всем догадываться.

– Предатель! – повторил господин де Ламот-Удан.

– Боюсь, господин маршал, – сказал граф Рапт, направляясь к двери, – что глубокое горе затмило ваш разум. Поэтому прошу вас позволить мне удалиться.

– Вы отсюда не выйдете! – сказал маршал, рванувшись к двери и преградив графу путь к отступлению.

– Господин маршал, – заметил граф, пальцем указывая на смертное одро, – в таком месте подобная сцена, каковыми бы ни были ее причины, вряд ли уместна. Посему я прошу вас дать мне уйти.

– Нет! – сказал маршал. – Здесь я узнал о нанесенном мне бесчестье, и именно здесь я должен получить удовлетворение.

– Если я вас правильно понял, господин маршал, – холодно произнес граф, – вы, не знаю по какой причине, требуете от меня объяснений. Я всегда к вашим услугам, но, повторяю, в другое время и в другом месте.

– Немедленно и здесь! – ответил маршал таким повелительным тоном, что всякое возражение было просто неуместным.

– Как пожелаете, – лаконично сказал граф.

– Вам знаком этот почерк? – спросил маршал, протягивая графу пачку писем.

Граф взял в руки письма, посмотрел на конверты и побледнел.

– Узнаете ли вы этот почерк? – повторил господин де Ламот-Удан.

Граф смертельно побледнел и поник головой.

– Итак, – продолжал маршал, – вы признаете, что эти письма написаны вами?

– Да! – глухо ответил граф.

– Значит, принцесса Регина – ваша дочь?

Граф закрыл лицо ладонями. Казалось, он пытался избежать удара молнии, которая с момента появления его в комнате покойной грохотала над его головой.

– Таким образом, – продолжал маршал де Ламот-Удан, которому эти слова давались с огромным трудом, – ваша дочь… является… вашей… женой?

– Перед Богом она осталась моей дочерью, господин маршал! – живо воскликнул граф.

– Подлец! Мерзавец!.. – прошептал маршал. – Человек, которого я вытащил из грязи, которого осыпал благодеяниями, которому честно жал руку на протяжении двадцати лет, под личиной честного человека втерся в мою семью и, как вор, грабил меня все эти двадцать лет! Каков негодяй! И ни разу за это время в вашем сердце не зародилось ни малейшего опасения, ни единого угрызения совести! Значит, ваша душа – это вонючее болото, куда ни разу не проникал чистый воздух! Изменник! Расхититель моего добра! Могильщик своего счастья!.. Неужели вам в голову ни разу не пришла мысль о том, что я смогу обо всем узнать, что предъявлю вам страшный счет за все эти двадцать лет лжи и обмана?!