Александр Дюма - Сальватор

И, распахнув редингот, сунул письма в карман.

– Но ведь я умираю, господин маршал, – сказала принцесса с отчаянием. – И не хочу предстать перед Богом с такой тяжестью на совести.

– Если Господь призывает вас к себе, Рина, – прошептал грустным голосом маршал, – пусть он простит вам на небе, как я прощаю на земле, все ошибки, которые вы могли совершить.

– Но это больше, чем просто ошибки, господин маршал, – продолжала затухающим голосом госпожа де Ламон-Удан, – это – преступления. И я не хочу покидать этот мир, не признавшись в их совершении. Я бессовестно запятнала вашу честь, господин маршал.

– Хватит, Рина! – воскликнул маршал, вздрогнув. – Довольно! – добавил он, смягчив тон. – Повторяю вам, что я ничего не желаю слушать. Я все вам прощаю, благословляю вас и молю небо, чтобы на вас снизошла Божья благодать.

Из глаз принцессы снова хлынули слезы признательности. Она повернула лицо к маршалу и, посмотрев на него с неподдельной нежностью и восхищением, сказала:

– Дайте мне, пожалуйста, вашу руку.

Маршал протянул обе руки. Принцесса взяла его ладонь обеими руками, поднесла ее к губам и страстно поцеловала. А затем, словно впав в какой-то экстаз, в религиозное блаженство, произнесла:

– Господь призывает меня к себе… Я буду молить его за вас!

Потом, уронив голову на подушку, тихо закрыла глаза и погрузилась в вечный сон с величавой безмятежностью прекрасного погожего летнего дня, затухающего в сумраке ночи.

– Рина! Рина! Любимая моя! – вскричал маршал, находясь во власти волнения, в которое привела его эта сцена. – Открой же глаза, взгляни на меня, ответь мне! Я все тебе простил, я прощаю тебе, бедная женщина! Ты слышишь? Я прощаю тебя!

Он уже так привык к неподвижности принцессы, что, не видя ничего, что указывало бы на смерть на этом лице, дышавшем покоем и нежностью, он привлек ее к себе и поцеловал в лоб.

Но, почувствовав холод мрамора лба, приложив губы к уже остывшим губам жены, он не услышал ее дыхания и понял, что ее больше нет. Медленно опустив ее голову на подушку, он поднял над ней руки со словами:

– Что бы ты ни сделала, я в этот час прощаю тебя, несчастное и слабое создание! Какой бы ни была твоя ошибка или пусть даже преступление, я прошу небо смилостивиться над тобой!

В этот момент послышался тонкий детский голосок:

– Мама! Мама! Я хочу тебя видеть!

Это был голос Абей, которая с тревогой ждала в будуаре окончания разговора маршала с женой.

В спальню стремительно вошли обе сестры, поскольку Регина ни на шаг не отставала от Абей.

– Не входите, не входите, дети! – крикнул им маршал, голос которого прерывался от рыданий.

– Я хочу увидеться с мамой, – сказала, заплакав, маленькая Абей и рванулась к кровати принцессы.

Но маршал успел преградить ей путь. Взяв девочку за руку, он подвел ее к принцессе Регине:

– Уведите ее, бога ради, дитя мое! – сказал он.

– Как она себя чувствует? – спросила Регина.

– Лучше. Она уснула, – сказал маршал голосом, который ясно говорил обратное. – Уведите же Абей.

– Мама умерла! – простонала девочка.

Принцесса Регина, подхватив Абей, в мгновение ока очутилась у кровати матери.

– Бедные детки! – сказал господин маршал де Ламот-Удан, горестно вздыхая. – У вас больше нет матери!

В ответ сестры вскричали от боли.

Услышав их крик, в комнату вошли маркиза де Латурнель, горничная и аббат Букемон.

При виде ханжеской физиономии аббата Букемона маршал позабыл о душевном волнении и вспомнил только о том, какой взволнованной была принцесса в тот момент, когда аббат вышел из ее спальни. Подойдя к священнику, он сурово на него посмотрел и сказал с нажимом:

– Это вы, мсье, заменяете монсеньора Колетти?

– Да, господин маршал, – ответил священник.

– Что ж, мсье, вы исполнили ваш долг. Женщина, которую вы только что исповедовали, умерла.

– С вашего разрешения, господин маршал, я хотел бы провести ночь в молитвах о бедной принцессе.

– Это бесполезно, мсье. Это я беру на себя.

– Но принято, господин маршал, – возразил аббат, которого уже во второй раз за день выставляли за дверь, – чтобы эту обязанность исполнял священнослужитель.

– Возможно, господин аббат, – сказал маршал тоном, не допускавшим никаких возражений. – Но повторяю вам, что в вашем дальнейшем присутствии здесь нет никакой необходимости. А посему я имею честь проститься с вами.

И, повернувшись спиной к аббату Букемону, он присоединился к сестрам, которые с рыданиями целовали руки матери. А тем временем аббат, придя в ярость от подобного с ним обращения, с нахальным видом надел на голову свою шляпу, подобно Тартюфу, выходившему с угрозами из дома Оргона: