Александр Дюма - Сальватор

– Ах! Что же ты наделала, несчастная женщина!

Затем, собрав письма, он попытался было вновь обрести хладнокровие для того, чтобы прочитать все до конца. Задача была ужасно тяжелой, и он непременно отказался бы от этой затеи, если бы в мозгу не мелькнула мысль о том, что он может узнать и о втором своем несчастье.

Мы уже упоминали в мастерской Регины, пока Петрюс был занят ее портретом, и совсем недавно, в комнате умершей, про маленькую Абей. И в настоящий момент именно рождение этого ребенка занимало все помыслы маршала. Если можно так сказать, то это он произвел ее на свет: она родилась у него на глазах и выросла с ним рядом. Когда она была еще совсем маленькой, он катал, держа ее за ручку, на своем огромном боевом коне. Это был незабываемый спектакль: все в Тюильри с любопытством наблюдали, как старый маршал играл с маленькой девочкой в серсо. Старикам более приятен младенческий возраст, чем юность и зрелые годы. Белокурые волосики младенцев более сочетаются со стариковскими сединами.

Таким образом, Абей была венцом старости маршала, последней песней, которую он услышал, последним ароматом, который он смог вдохнуть. Он считал ее самым дорогим подарком судьбы, как бы последним лучом заходящего солнца. «Где Абей? Почему ее здесь нет? Как вы могли отпустить ее гулять в такую погоду? Кто разрешил разговаривать с Абей? Почему я сегодня ни разу не слышал пения Абей? Значит, Абей печальна? А может быть, Абей заболела?» С утра до вечера он только и говорил об Абей. Она была словно оживляющий ветерок в доме. Там, где ее не было, становилось грустно. Всюду, где бы она ни появлялась, она приносила с собой радость и веселье.

И теперь с неописуемым страхом в душе маршал принялся снова читать письма, которые уже нанесли ему такую ужасную рану.

Увы! Вокруг несчастного старика всему суждено было разрушиться! Он видел, как разваливались по частям, как ветхий замок, все его надежды. И та последняя, что у него оставалась, должна была исчезнуть, как и все остальные. О, страшная судьба! Этот человек был красив, добр, отважен, честен, горд. У него было все, что делает человека великим и счастливым. Все, чтобы любить и быть любимым. И вот в конце жизни ему суждено было испытать такие муки, перед которыми бледнели муки, на которые были осуждены самые великие преступники.

Когда он до конца познал свое несчастье, когда осознал свою моральную смерть, то есть кончину своей веры, он закрыл лицо руками и горько зарыдал.

Слезы принесли ему некоторое облегчение. Они превратили отраву в мед и уняли боль душевных ран.

Проплакав достаточно долго, он встал и, подойдя к изголовью кровати, на которой лежал труп жены, сказал:

– Я так любил тебя, о Рина!.. И был вполне достоин того, чтобы и ты меня любила. Но колесница жизни так быстро влекла меня, что, глядя только вперед на облако пыли, которое я поднимал, я не увидел, что рядом было несчастное растение, которое я раздавил. Ты звала меня, но я не пришел к тебе на выручку. И ты, для того чтобы подняться, оперлась на первую же руку, которая была тебе предложена. Это моя вина, Рина, это – самая большая моя ошибка. И перед твоим бездыханным телом я виню себя в этом и прошу у Бога прощения за это. Это и породило все мои несчастья… Итак, ты жизнью своей заплатила за мою первую ошибку, а я своею жизнью заплачу за твое последнее преступление. Бог был суров по отношению к тебе, бедная женщина! Первым должен был умереть я. Но жив еще виновник всех наших несчастий, и ему нет прощения. Он – подлец, негодяй без чести и совести, предатель, увлекший тебя на тернистую тропу для того, чтобы сбросить тебя в пропасть. И он, Рина, клянусь Богом, будет наказан как обманщик и мерзавец. А когда я восстановлю справедливость, то тогда я, Рина, будут просить Господа нашего, если его гнев еще не утих, обрушить его на мою голову… Прощай же, несчастная женщина! Или скорее до свидания! Поскольку тело ненадолго переживет умершую душу.

После этой надгробной речи старик вернулся к столику, взял лежавшие на нем письма, сунул их в карман и уже собрался было уходить, как увидел, что раздвинулась портьера и в спальне появился какой-то человек, которого он вначале и не признал.

Сделав шаг навстречу, он остановился: это был граф Рапт!

– Это он! – сдавленно прошептал, увидев графа Рапта, маршал де Ламот-Удан, и лицо его, всегда такое доброе, приобрело зловещее выражение. – Он! – повторил маршал, сверкнув взором и посмотрев на графа с видом громовержца, осматривающего поле, которое собирался выжечь.