Александр Дюма - Сальватор

и вышел, яростно хлопнув дверью будуара.

Это поведение явно заслуживало наказания. Но маршал де Ламот-Удан в этот момент был слишком занят для того, чтобы замечать наглую выходку аббата Букемона.

Тем временем стало уже темно и в покоях принцессы едва различались люди и предметы. В комнате воцарилась мертвая тишина.

Слуга доложил, что ужин подан, но маршал есть отказался. Выпроводив всех из комнаты, он велел принести лампу и, оставшись один, уселся рядом со столиком, за которым так любила сидеть принцесса. Затем, вынув из кармана связку писем, развязал дрожащей рукой черную ленту и начал читать письма, хотя глаза его от боли плохо видели.

Первое письмо было написано им самим на бивуаке накануне какого-то сражения. Второе письмо было написано из лагеря на другой день после победы. Письма были датированы годами войны, и итог их можно было подвести одной фразой: «Когда же мы вернемся с войны?» Другими словами, все письма от мужа констатировали его отсутствие, указывали на то, что жена была покинута и одинока.

Это было дверью, через которую в жизнь принцессы вошло несчастье: его не было рядом, а она была одинока.

Он на мгновение прекратил чтение, увидев на конвертах чужой почерк. Он словно почувствовал перед тем, как идти дальше, что должно было произойти потом. И увидел свою жену, это слабое существо, которое шло по дороге жизни без помощи и поддержки, попавшей в зубы первому встречному голодному волку.

Повернувшись лицом к трупу жены, он приблизился к кровати и произнес:

– Прости меня, дорогая жена! Но вина в первой твоей ошибке лежит на мне. Этот грех я беру на себя, и пусть простит меня за это Господь.

Затем он снова сел к столику и принялся читать письмо от графа Рапта.

И странное дело! Он словно бы инстинктивно предвидел, что за этой ошибкой таится преступление. Поэтому, наверное, то, что он узнал о своем бесчестье, не произвело на него того ужасного действия, которое подобные открытия всегда производят на людей обычно независимо от их темперамента. Да, конечно, лицо его покрылось краской стыда. Да, конечно, он дрожал на протяжении всего времени, пока длилось чтение. Да, конечно, окажись в эту минуту в его руках граф Рапт, он непременно задушил бы его. Ното открытие своего несчастья, которое накапливало в душе его ненависть к своему протеже, превращалось в сострадание к своей жене. Ему было искренне жаль ее, он жалел ее с нежностью и пониманием. Он обвинял себя самого в том, что именно он – причина собственного позора, и снова и снова молил Бога сжалиться над его женой.

Таковым было двойное действие, которое произвело на маршала чтение первого письма господина Рапта: сострадание к жене и возмущение своим протеже. Жена изменила мужу, а адъютант предал своего господина.

Он продолжил это ужасное чтение. Сердце его разрывалось, испытывая тысячи пыток.

Вначале он прочел только несколько первых писем. Там он не нашел ничего, предвещающего беду. И все же, движимый интуицией, догадкой, если можно так сказать, он понимал, что ему суждено было узнать о еще большем несчастье. И он лихорадочно стал перелистывать все письма. Он проглатывал их, словно человек, который, видя, что на него направлена пушка, сам бросается навстречу ядру.

У него из груди вырвался ужасный неописуемый крик боли, когда он прочел вот эти строки:

«Нашу дочь мы назовем Региной. Разве она не так же царственно красива, как ты?»

Молния не наносит большего урона там, куда она ударяет, чем эти строки, оказавшие такое действие на маршала де Ламот-Удана. Против того, что он только что прочел, выступило уже не просто сердце любовника, или мужа, или даже отца, но сердце мужчины, его человеческое достоинство, его совесть. Ему показалось, что сам он уже не был более преступником, а если и был замешан в этом преступлении, то только тем, что принял участие в этом преступлении. Он забыл о том, что его обманула жена, предал слуга, что не он был отцом ребенка. Он забыл о своем бесчестье и о своем горе и думал только об этой чудовищной гнусности, о том, что любовник женился на дочери своей любовницы. Это было ужасным и мерзким кровосмешением! Это должно быть наказано! Он с налитыми гневом глазами повернулся к кровати. Но при виде трупа жены, лежавшей со сложенными на груди руками, лицом, обращенным к небесам, с выражением торжественного покоя, он почувствовал глубокую боль и воскликнул с тоской в голосе: