Александр Дюма - Сальватор

– Да, но…

– Подождите. Завтра палата должна будет заняться рассмотрением положения в Турции и Греции, о чем она, к сожалению, забыла из-за выборов.

– Помнится, кто-то записался для выступления по этому вопросу.

– Так вот: я прошу вас тоже выступить.

– Да куда же это, черт возьми, вы клоните? – спросил молодой пэр и нахально рассмеялся в лицо банкиру.

Тот же, снова сделав вид, что не замечает столь наглого и вызывающего поведения, продолжил серьезно и спокойно:

– Греческий вопрос имеет очень большое значение и вызывает самый живой интерес. Его надо рассмотреть со всех сторон. На нем можно заработать политический капитал.

И я уверен в том, что, если вы немного постараетесь, вы воспользуетесь возможностью произнести великолепную речь. Вы меня понимаете?

– Признаюсь, менее, чем когда-либо.

– Значит, мне нужно вам все объяснить?

– Да, объясните.

– Так вот, дорогой мсье де Вальженез, я являюсь горячим сторонником греков. Я даже кое-что иногда пишу по этому поводу. Вы еще не определились, какую в этом вопросе вам следует занять позицию. Поэтому примите сторону турок и обрушьтесь с критикой на сторонников греков. Короче говоря, затронув вопрос о турках и греках, найдите возможность оскорбить меня лично, так, чтобы у меня был повод принародно потребовать от вас удовлетворения. Теперь, надеюсь, вам ясно?

– О, совершенно ясно! И сколь бы ни был живописен этот способ, я с радостью принимаю его, поскольку он вас устраивает.

– Значит, до завтра, мсье. После заседания палаты я буду иметь честь прислать к вам моих секундантов.

– Но зачем же ждать до завтра? Сейчас еще нет и часа. У меня есть еще время поехать в палату пэров и выступить сегодня же.

– Я не смел предложить вам это из опасения нарушить ваши планы на сегодняшний день.

– Ба! Вы очень со мной любезны!

– Не очень, поскольку с радостью принимаю ваше предложение, – поторопился сказать господин де Моранд с поклоном. – Но тогда вам следует поспешить.

– Мне потребуется времени ровно столько, сколько необходимо, чтобы заложить карету.

– В этом случае вас может опередить кто-то другой. Слово предоставляется по очереди. Если вы будете ждать, пока заложат вашу карету, потеряете целых четверть часа.

– А что остается делать? Вы ведь не хотите предложить мне пойти в Люксембургский дворец пешком, не так ли? Конечно, если ваша карета стоит внизу и вы предложите мне поехать в ней…

– Я как раз собирался предложить вам это, – сказал господин де Моранд.

– Я с благодарностью принимаю ваше предложение, – сказал господин де Вальженез.

Мужчины, которые только что договорились о том, что завтра постараются заколоть друг друга, вышли из дома, если можно так выразиться, рука об руку, словно два старинных приятеля.

На улице господин де Моранд повстречался, как и утром, с Камилом де Розаном.

Креол только что вылез из кареты.

– Уже во второй раз и почти на том же самом месте я имею удовольствие встретиться с вами, – сказал господин де Моранд.

– Я, следовательно, тоже, – ответил Камил. – Такие случайности постоянно имеют место в нашей жизни. И Мольер на этот счет сказал, если не ошибаюсь:

– Если вам нужно что-то сказать господину де Вальженезу, – произнес банкир, – прошу вас быть кратким, поскольку он подтвердит, что сейчас очень торопится.

– Неужели вы приехали ко мне, дорогой друг? – спросил Лоредан, протянув Камилу руку.

– Конечно, – покраснев, произнес креол.

– В таком случае вам не повезло: меня дома нет, я уже уехал, – сказал Лоредан, усаживаясь в карету господина де Моранда. – Но вы можете войти в дом: сестра уже встала и, я полагаю, будет рада увидеться с вами. Посему прощайте, или, вернее, до свиданья!

И карета умчалась.

Спустя десять минут господин де Вальженез вошел в помещение палаты пэров и попросил дать ему слово.

Одержанная при Наварине победа, последняя реакция Европы против Азии, была куплена ценой шести лет беспрерывных боев и огромных жертв. Современные Эпаминоды, Алквиады и Фемистоклы удивили мир. Казалось, они, подобно Тезею, нашли мечи своих отцов, зарытые в землю на полях Марафона, Лектреса и Мантинеи.

Вместе с пробудившимся в душах греков после очень продолжительного сна чувства независимости, ожившего от дыхания французской революции, сердце всей Европы забилось от радости. Гюго и Ламартин воспели греков, Байрон пал за их свободу. Дело греков стало в какой-то мере делом всей Франции: люди стонали, узнавая об их поражениях, аплодировали их победам.