Александр Дюма - Сальватор

– Увы, господа, – сказал граф Рапт, решив до конца померяться с ними в лицемерии, – мне не дано счастья быть художником, о чем я очень сильно сожалею. Да что такое воинская слава, что такое известность политического деятеля рядом с бессмертным венком, который Господь возложил на головы таких творцов, как Рафаэль и Микеланджело? Но если я и не имею такой славы, я по крайней мере имею счастье быть в близких отношениях с самыми известными художниками Европы. Некоторые из них даже, и я очень горд подобной чести, испытывают ко мне известную дружбу. Поэтому мне не стоит говорить вам, мсье Ксавье, что я буду счастлив, если среди них окажетесь и вы.

– Ну, Ксавье, – произнес аббат взволнованным голосом, поднеся к глазам ладонь, словно бы для того, чтобы смахнуть слезу, – что я тебе говорил? Обманывал ли я тебя, говоря о репутации этого несравненного человека?

– Мсье! – сказал граф Рапт, словно устыдившись подобной похвалы.

– Несравненного! И я не буду отказываться от своих слов. Более того, я заявляю, что не буду знать, как вас отблагодарить, если вы сможете устроить для Ксавье заказ на исполнение десяти фресок, которыми мы решили украсить стены нашей бедной церкви.

– Ах, брат, брат, это уж слишком! Ты ведь прекрасно знаешь, что эти фрески – обет, который я дал во время болезни нашей несчастной матери, и что ты все равно получишь их, будут они оплачены или же нет.

– Конечно. Но этот обет превосходит твои силы, несчастный! Выполняя его, ты умрешь с голода. Поскольку, господин граф, у меня всего лишь маленький приход, доходы от которого принадлежат моим беднейшим прихожанам. А у тебя, Ксавье, всего и богатства, что твоя кисть.

– Ты ошибаешься, брат, у меня еще есть вера! – сказал художник, возводя очи горе.

– Вы только послушайте его, господин граф, только послушайте! Это ведь ужасно, не правда ли?

– Господа, – сказал граф Рапт, вставая, чтобы дать братьям понять, что аудиенция закончена, – через восемь дней вы получите официальное письмо с заказом на написание десяти фресок.

– Хочу заверить вас сто, тысячу, миллион раз в том, что мы в вашем полном распоряжении, в том, что мы примем самое деятельное участие в завтрашней великой битве, – сказал аббат. – Позвольте нам еще раз сказать вам, что мы – ваши самые преданные слуги и за сим удалиться?

Говоря это, аббат Букемон низко поклонился графу Рапту и сделал вид, что и впрямь собирается уже уйти, но тут его брат Ксавье несколько грубо схватил его за руку и сказал:

– Одну секунду, брат! Мне тоже надо кое-что сказать господину графу Рапту. Вы позволите, господин граф?

– Говорите, мсье, – сказал тот, не имея сил скрыть некоторое разочарование.

Братья были слишком сообразительными, чтобы не понять его нетерпение. Но они сделали вид, что ничего не случилось, и поэтому художник бесстыдно произнес:

– Мой брат Сюльпис, – сказал он, указывая на аббата, – только что говорил вам о моей скромности и застенчивости. Позвольте же и мне, господин граф, поговорить о его бескорыстии, которое, по-моему, неизлечимо. Сначала я хочу сказать одно: я согласился прийти сюда, несмотря на мое нежелание беспокоить вас, только для того, чтобы помочь ему и попросить вас проявить к нему всю вашу снисходительность. О, если бы речь шла только обо мне, поверьте, господин граф, я никогда бы не посмел нарушить ваш покой. Мне лично ничего не нужно, у меня есть моя вера! А если бы мне что-нибудь и было нужно, я мог бы подождать. Ведь я, кстати, постоянно говорю себе, что мы живем в такое время и в такой стране, где те, кого сегодня называют великими мастерами, едва ли достойны мыть кисти Беато Анжелико и Фра Бартоломео! И почему все это, господин граф? Потому что у современных художников нет веры. А у меня она есть. И таким образом мне не нужно ничто и никто. Следовательно, мне не о чем просить. Для себя лично по крайней мере. Но когда я смотрю на моего брата, моего бедного брата, на святого, который перед вами, мсье, когда вижу, как он раздает беднякам эти тысячу двести франков, которые приносит ему его приход, и оставляет себе деньги только на то, чтобы купить вина, которым он по утрам крестит младенцев, сердце мое сжимается, господин граф, язык становится более свободным, и я не боюсь показаться навязчивым. Ибо прошу я уже не для себя, а для моего брата.

– Ксавье, друг мой! – лицемерно протянул аббат.

– О, тем хуже. Я уже начал говорить. Теперь вы знаете, господин граф, что вам надо сделать. Я ничего вам не говорю, ничего не навязываю. Я все предоставляю вашему благородному сердцу. Мы ведь не из тех людей, которые приходят к кандидату и говорят: