Александр Дюма - Сальватор

– А! – снова произнес граф с хитрым видом, придавая своим словам интонацию некоторой простоты, которая, следует отметить, не была ему привычна, но которую он посчитал необходимой для того, чтобы завоевать доверие собеседника. – Так, значит, у нас есть аптекари и помоложе…

– Да. Господин Гаде-Гасикур, аптекарь так называемого императора, господина де Буонапарте. Вы ведь знаете, что я зову его только господином де Буонапарте.

– Именно так очень любил его называть Его Величество Людовик XVIII.

– Я этого не знал. Король-философ, которому мы обязаны Хартией. Но, возвращаясь к торговле моего племянника…

– Я не смел вернуть вас к этой теме, дорогой мсье Рено. Но поскольку вы сами об этом вспомнили, с удовольствием выслушаю вас.

– Так вот, как я уже сказал, будь то жирондист или якобинец, роялист или сторонник империи, – я всех их называю наполеоновцами, мсье.

– Это название я нахожу весьма красочным.

– Вот я и говорю, что мнения, какими бы они ни были, не могут повлиять ни на катар, ни на насморк.

– В таком случае, дорогой мсье Рено, позвольте мне сказать вам, что я не понимаю, каковы причины того, что простывшие люди перестают принимать лекарства.

– Однако же, – прошептал как бы про себя аптекарь, словно находясь в глубоком раздумье, – я прочитал ваш манифест. И мне показалось, что я понял его тайный смысл. Поэтому-то я и решил, что мы должны понимать друг друга с полуслова.

– Объяснитесь, пожалуйста, дорогой мсье Рено, – сказал граф Рапт, начиная терять терпение. – Ибо, скажу вам честно, я не совсем понимаю, какое отношение может иметь мой предвыборный манифест к плохому ходу дел у вашего племянника.

– Не понимаете? – удивленно спросил аптекарь.

– По правде говоря – нет, – довольно сухо ответил будущий депутат.

– А разве не вы довольно прозрачно намекнули на грехи, совершаемые попами? Так я называю священнослужителей.

– Давайте разберемся, мсье, – покраснев, оборвал его господин Рапт, не желавший заходить с чьей-то помощью в либерализме дальше того, чем это делала газета «Конститюсьоннель».

– Я, конечно, говорил о несправедливостях, совершаемых некоторыми лицами под прикрытием религии. Но я не употреблял выражений столь… строгих, к которым только что прибегли вы.

– Простите меня за это выражение, господин граф. Но, как сказал господин Вольтер:

Граф Рапт собрался уже было заметить достойному аптекарю, что цитата была приведена им неточно по отношению к автору, хотя и точно в отношении к самому стихотворению. Но потом решил, что момент для того, чтобы затевать литературную полемику, был не самый удачный, и поэтому промолчал.

– Я не умею играть словами, – продолжил аптекарь. – Образования я получил ровно столько, сколько нужно для того, чтобы честно содержать и воспитывать семью. И я вовсе не претендую на то, что выражаюсь, как член Академии. Однако же я прочел ваш манифест и увидел, что мы с вами единодушны. Если, конечно, я правильно его понял.

Эти произнесенные с некоторой прямотой слова на мгновение озадачили кандидата в депутаты, который, решив, что его избиратель заведет его слишком далеко, поспешил остановить его такими вот лицемерными словами:

– Я всегда единодушен с честными людьми, мсье Луи Рено.

– Что ж, поскольку мы с вами единодушны, – сказал Луи Рено, – я могу рассказать вам о том, что сейчас происходит.

– Рассказывайте, мсье.

– В доме, где я жил до тех пор, пока не уступил его моему племяннику, в этом доме, о котором я говорю, потому что являюсь его владельцем, жил всего несколько дней тому назад некий бедный школьный учитель. То есть вообще-то он не был школьным учителем, а всего лишь музыкантом.

– Это не имеет значения.

– Напротив, это очень важно! Его звали Мюллер, и он почти бесплатно обучал музыке два десятка детей, заменяя в этом благородном и тяжелом труде настоящего учителя по имени Жюстен, который уехал за границу, но не по каким-то грязным делишкам, а по делам семейным. Так вот, этот достойный господин Мюллер пользовался уважением всего квартала. Но черные люди из Монружа, часто проходя мимо школы, с огорчением и ненавистью смотрели на детей, которых воспитывал кто-то другой, а не они. И вот однажды утром этому временно исполняющему обязанности учителя старику сказали, чтобы тот с детьми вытряхивался из школы, что его заменит некая учительская семья. Две недели тому назад школу заняли братья-мракобесы. Понимаете, как все это выглядит хотя бы с точки зрения моральных норм?