Александр Дюма - Сальватор

И, предоставив министру юстиции свободу выбора: уехать ли домой или проследовать за ним, король, весь светясь от радости, вернулся в гостиную, где его ждал обер-егермейстер.

– Так что, сир? – спросил гот.

– Охота состоится завтра, дорогой граф, – сказал король. – Постарайтесь, чтобы она удалась на славу!

– Позвольте сказать вам, Ваше Величество, – произнес обер-егермейстер, – что никогда еще я не видел у вас на лице такого счастливого выражения.

– Да, дорогой граф, – ответил на это Карл X. – За четверть часа я помолодел лет на двадцать.

Затем он обратился к ошеломленным министрам.

– Господа, – сказал он, – после только что полученных новостей господин префект полиции заверяет, что завтра в Париже все будет спокойно.

И, поприветствовав их взмахом руки, он в последний раз прошелся по салонам, предупредил дофина о том, что охота все же состоится, сказал грациозный комплимент герцогине Ангулемской, поцеловал герцогиню Беррийскую, потрепал, как любящий дед, за щечку герцога Бордосского, – ни дать ни взять: буржуа с улицы Сен-Дени или с бульвара Тампль. После чего ушел в свою опочивальню.

Там он подошел к висящему напротив кровати барометру, радостно воскликнул, увидев, что прибор показывает хорошую погоду, помолился, лег и заснул, бормоча слова утешения.

– Спасибо, Господи! Завтра будет прекрасная погода для охоты!

Вот именно вследствие этих-то описанных нами событий и случилось то, что, проникнув в камеру господина Сарранти, Сальватор увидел, что она была пуста.

Среди персонажей, сыгравших роковую роль в драме, которую мы излагаем читателям, есть один, о существовании которого, так мы по крайней мере надеемся, они еще не полностью забыли.

Мы хотим поговорить о полковнике Рапте, отце и муже Регины де Ламот-Удан.

Само собой разумеется, что благодаря деньгам, взятым у мэтра Баррато, и возвращению писем, похищенных Жибасье, дело с письмами не получило никакой огласки.

Однако же для того, чтобы лучше объяснить сцены, которые за этим последуют, мы просим у наших читателей дозволенья в нескольких словах повторить то, что мы уже так пространно говорили о графе Рапте.

Петрюс так описал его портрет:

«Этот человек холоден и неподвижен, словно мрамор. Кажется, что некий природный инстинкт тянет его к земле. Глаза его тусклы, словно матовое стекло, и без того тонкие губы всегда поджаты. Нос имеет округлую форму. Цвет лица напоминает пепел. Голова его подвижна, лицо почти никогда. Если наложить ледяную маску на живое лицо, не прекращая в то же время подачи крови, этот анатомический шедевр мог бы дать некоторое представление о лице этого человека».

Регина со своей стороны набросала его моральный, или скорее аморальный облик.

Она сказала ему в первую ночь после свадьбы, когда произошла та ужасная сцена, которую мы вам нарисовали:

«Вы одновременно честолюбец и расточитель. У вас большие запросы, и эти большие запросы толкают вас на совершение больших преступлений. Перед совершением этих преступлений кто-нибудь другой отступил бы, но только не вы! За два миллиона вы женитесь на вашей же дочери. Вы продадите вашу жену, чтобы стать министром…»

Затем она добавила:

«Слушайте, мсье, хотите знать все, что я о вас думаю? Хотите узнать раз и навсегда, что таится в глубине моего сердца? Знайте же, что там то самое чувство, которое вы испытываете ко всем и которое я никогда раньше не испытывала ни к кому на свете: это ненависть. Я ненавижу вас за вашу амбициозность, я ненавижу вас за ваше высокомерие, я ненавижу вас за вашу подлость. Я ненавижу вас всего, с головы до ног. Поскольку весь вы состоите из лжи и обмана!»

Граф Рапт перед своим отъездом в Санкт-Петербург, куда был послан, как мы помним, с очень важной миссией, имел таким образом с точки зрения внешнего облика мраморное, застывшее лицо, а с точки зрения морали – камень за пазухой.

Давайте посмотрим, изменилось ли что-нибудь из этого за время его поездки к северному полюсу.

Дело было в пятницу 16 ноября, то есть накануне выборов. Приблизительно два месяца спустя после тех событий, о которых мы рассказали в предыдущих главах.

16 ноября в «Мониторе» был напечатан указ о роспуске палаты депутатов и о созыве окружных избирательных комиссий на 27 ноября.

Таким образом избирателям предоставлялось всего десять дней на то, чтобы объединиться в блоки и определить своих кандидатов. Эти скоропостижные меры должны были, так по крайней мере задумал господин де Виллель, разделить избирателей, голосующих за оппозицию, которая, будучи захвачена врасплох, теряла время на обсуждение кандидатур, тогда как избиратели, которые намерены были отдать свои голоса за правительство, оставались в едином блоке, сохраняли дисциплину и пассивность и готовы были проголосовать, как один человек.