Александр Дюма - Сальватор

– Так, – ответил Людовик. – Но ты по крайней мере покажешь нам своего набоба?

– Черт побери! Непременно покажу, – сказал Петрюс. – А теперь интересно: кто из нас двоих первым увидится с Жаном Робером?

– Я, – сказал Людовик. – Я сейчас пойду к нему на репетицию.

– Тогда расскажи ему о капитане.

– О каком еще капитане?

– О капитане Пьере Берто «Влезь на ванты», моем крестном отце.

– А ты написал отцу?

– Насчет чего?

– Насчет твоего крестного.

– Сам понимаешь, это первое, что мне пришло в голову. Но Пьер Берто хочет сделать ему сюрприз и упросил меня ничего отцу о нем не говорить.

Людовик покачал головой.

– Ты продолжаешь сомневаться?

– Уж очень это необычное дело!

– Мне все это показалось еще более необычным, чем тебе. Мне показалось, да и теперь еще кажется, что все это мне просто-напросто приснилось. Пощекочи-ка меня, Людовик! Хотя я и очень боюсь проснуться.

– Все равно, – произнес Людовик, отличавшийся более практичным характером, – жаль, что нет Сальватора!

– Да, несомненно, – сказал Петрюс, кладя руку на плечо друга, – очень жаль. Но что поделаешь, Людовик! Со мной не может случиться большего несчастья, чем то, на которое я обречен. Не знаю, куда приведут меня новые события. Но я уверен в одном: они остановили меня на склоне, по которому я катился вследствие предыдущих событий. А ведь внизу этого склона меня ждало несчастье. Ты скажешь, что этот новый склон может оказаться еще более крутым? Что он, возможно, закончится падением в пропасть? Я ничего не знаю. Но по крайней мере по этому новому склону я качусь с закрытыми глазами. И если мне суждено открыть их на дне глубокой пропасти, то я знаю, что, прежде чем я там окажусь, я побуду немного в стране надежды и счастья.

– Что ж, будь что будет! А помнишь, как Жан Робер во вторник вечером на разговенье попросил Сальватора рассказать ему о своем романе? Так вот! Считай: сначала Сальватор и Фрагола – прошлое романа неизвестно, но роман этот длится и по сей день. Жюстен и Мина – роман. Кармелита и Коломбан – роман. Грустный и печальный, но роман. Жан Робер и госпожа де Моранд – роман. Самый веселый из всех. Роман с глазами из сапфира и розовыми губами, но роман. Теперь ты и…

– Людовик!

– Правильно… Роман таинственный, хмурый и золотой одновременно. Но роман, мой дорогой, роман! Наконец, я и Рождественская Роза. Я – жених девочки, которая была потеряна, потом найдена, снова потеряна и которую Сальватор пообещал снова отыскать. Роман, мой милый, роман! И так вплоть до принцессы Ванврской, этой прекрасной Шант-Лилы, у которой тоже свой роман.

– Это что за новость?

– Позавчера я увидел ее на бульварах в карете, запряженной четверкой лошадей, которой правили два жокея в белых штанах и в бархатных куртках вишневого цвета. Сам понимаешь, я ее не признал, хотя меня очень удивила схожесть с известной мне дамой. Но она сама сделала мне знак ручкой в перчатке от Прива или Бувена, в которой был носовой платочек стоимостью в триста франков… Роман, Петрюс, роман! А теперь скажи, который из этих романов закончится плохо? Это одному богу известно! Прощай, Петрюс, я пошел на репетицию к Жану Роберу.

– Приведи его сюда.

– Попробую. А почему бы тебе не отправиться вместе со мной?

– Невозможно! Мне надо навести порядок в мастерской. В воскресенье у меня будет сеанс позирования.

– Значит, в воскресенье?..

– В воскресенье, дорогой друг, с полудня до четырех двери будут закрыты. А в любой другой день, в любое время все открыто: двери, сердце, объятия.

Молодые люди снова попрощались и расстались.

Петрюс отправился наводить порядок в мастерской.

Принять у себя Регину было для него очень большим и важным событием.

Регина не была в доме у молодого человека с того самого единственного раза, когда она приходила к нему вместе с маркизой де Латурнель.

Надо сказать, что тот день перевернул всю жизнь Петрюса.

Спустя час мастерская была приведена в порядок.

За этот час он успел не только установить полотно на подрамник, но и набросать эскиз будущего портрета.

Маленькая Абей сидела на травке на фоне латании посреди тропических растений столь хорошо знакомой Петрюсу оранжереи и собирала букет из тех фантастических цветов, которые дети рвут в своих снах, слушая одновременно пение голубой птички, наполовину укрытой листьями мимозы.

Если бы Петрюс позволил себе увлечься, то после того, как он набросал эскиз, он немедленно взялся бы за мольберт, и портрет был бы готов дней за восемь.