Натаниель Готорн - Алая буква (сборник)

– Будь то грех или нет, – горько сказала Эстер Принн, все еще глядя ему вслед, – я ненавижу этого человека!

Она укоряла себя за это чувство, но справиться или умерить его не могла. В попытках совладать с этим чувством она думала о давно минувших днях на далекой земле, когда по вечерам он выходил из уединения своего кабинета и садился у их камина, озаренный языками пламени и ее почтительной улыбкой. Он говорил, что нуждается в свете ее улыбки, чтобы прогнать холод, проникавший в сердце ученого от долгих часов одиночества среди книг. Подобные сцены раньше казались ей счастьем, но теперь, глядя на них сквозь призму своей последующей жизни, она переживала одни из самых отвратительных воспоминаний. Она поражалась, как подобное вообще могло быть! Она изумлялась тому, как ее сумели заставить выйти за него замуж! Она считала своим преступлением, достойным сильнейшего раскаяния, что когда-то выдерживала и отвечала взаимностью на едва теплые прикосновения его руки, и чувствовала, как улыбка на ее губах и во взгляде смешивается и сливается с его собственной. И худшим проступком Роджера Чиллингворса, худшим, чем все, что затем произошло с ним, было то, что, когда ее сердце не ведало лучшего, он убедил ее, что рядом с ним она счастлива.

– Да, я его ненавижу! – повторила Эстер еще горше, чем раньше. – Он предал меня! Он причинил мне больше зла, чем я ему!

Да устрашатся мужчины завоевывать руку женщины, не завоевав при том искренней страсти в ее сердце! Иначе удача их будет столь же печальна, как в случае с Роджером Чиллингворсом, когда более жаркое прикосновение пробудит в ней всю чувственность и станет упрекать их даже в спокойствии, в мраморном образе счастья, в который они пытались облечь ее, убеждая, что это и есть все тепло реальности. Но сама Эстер давным-давно покончила с этой несправедливостью. Что же это означало? Неужели долгие семь лет под пыткой алой буквы причинили ей столько страданий и при этом не привели к покаянию?

Эмоция того краткого промежутка времени, в течение которого она глядела на согбенную фигуру старого Роджера Чиллингворса, вызвала в сознании Эстер темный свет, проявивший то, что она до сих пор могла отказываться в себе признавать.

Он ушел, и Эстер позвала свое дитя.

– Перл! Маленькая Перл! Где ты?

Перл, чья энергия духа никогда не стихала, нашла, чем развлечь себя, пока ее мать разговаривала со старым собирателем трав. Вначале, как мы уже говорили, она увлеклась причудливой игрой со своим отражением в поверхности пруда, призывая фантом выйти и – если тот откажется – пытаясь самой отыскать проход в его сферы неощутимой земли и недостижимого неба. Вскоре, однако, выяснив, что либо она сама, либо изображение не реальны, Перл решила искать себе лучшее развлечение. Она делала маленькие лодочки из бересты и отправляла их в дальнее путешествие с грузом покинутых улитками раковин, вскоре собрав флотилию, которая могла посрамить бы любого купца Новой Англии; но большая часть корабликов оставалась у самого берега. Она изловила живого мечехвоста, захватила в плен несколько морских звезд и положила медузу таять под теплым солнцем. Затем, набирая полные пригоршни морской пены, которую нес приближающийся прилив, она подбрасывала ее вверх и воздушными своими шагами гналась за большими снежинками, которыми пену растрепывал легкий ветер. Заметив стайку прибрежных птиц, порхавших и кормившихся на берегу, проказница собрала полный передник гальки и, прячась за камнями, подобралась к стае маленьких птиц и проявила поразительную меткость стрельбы. Одна маленькая серая птица с белой грудкой (Перл была почти уверена) получила удар камнем и упорхнула со сломанным крылом. Но тогда эльфийское дитя вздохнуло и прекратило игру, ощутив боль оттого, что причинила вред крошечному созданию, столь же дикому, как морской бриз и она сама.

Последним ее занятием был сбор водорослей различных видов, из которых девчушка плела себе шарф или мантию и тиару, придававшую ей облик маленькой русалки. В сотворении украшений и костюмов она унаследовала талант своей матери. Последним штрихом к одеянию русалки стала морская трава, из которой Перл со всей доступной ей точностью повторила на собственной груди рисунок, что был ей так привычен по платью матери. Буква – буква «А» – была пронзительно зеленой, а не алой. Девочка опустила голову и со странным интересом уставилась на это украшение, словно оно было единственной вещью, ради которой она была послана в мир, с целью выяснить скрытое значение символа.