Натаниель Готорн - Алая буква (сборник)

Наша бедная старая мисс Хепизба! Сколь тяжело автору, который стремится отобразить натуру во всем разнообразии ее проявлений и обстоятельств, как можно более четкими линиями и истинными оттенками, видеть настолько мрачное и абсурдное состояние, безнадежно смешанное с чистейшим надрывом, который придала ему сама жизнь! Каким трагическим достоинством, к примеру, можно было бы украсить эту сцену! Как выиграло бы наше повествование от упоминания какого-нибудь давнего прегрешения, однако наш главный персонаж – не юная прекрасная девушка и даже не леди с остатками былой красоты, истрепанной штормами печали, но сухопарая, пожелтевшая, измученная артритом старая дева в шелковом платье с длинной талией и в ужасающем подобии тюрбана на голове! Ее обличье даже не ужасно. От полной невыразительности ее спасают лишь близоруко нахмуренные брови. И, наконец, самым выдающимся событием ее жизни, похоже, является то, что спустя шестьдесят лет безделья она нашла необходимым заработать себе на хлеб, устроив крошечную лавочку. И все же, если мы посмотрим на все героические похождения человечества, мы можем найти в них подобное переплетение низкого и тривиального с высочайшими пиками радости или печали. Жизнь наша создана из мрамора и грязи. И, без глубочайшей веры в бесконечное понимание и симпатию силы, наблюдающей за нами с Неба, мы могли бы заподозрить в том недобрую насмешку, неумолимо нахмуренные брови на суровом лике нашей судьбы. То, что называют поэтическим озарением, является даром увидеть в этой сфере странно переплетенных элементов подлинную красоту и величие, вынужденное облачаться в столь унылое рубище.

Мисс Хепизба Пинчеон сидела в дубовом кресле, закрыв лицо руками, и предавалась самому глубокому отчаянию, которое испытывали наверняка почти все, кто ощущал свинцовую тяжесть надежды, основывая предприятие одновременно столь же сомнительное, сколь и судьбоносное. Ее внезапно спугнул звонкий сигнал тревоги – резкий, громкий, прерывистый звук крошечного колокольчика. Старая дева поднялась на ноги, побледнев, как призрак, заслышавший крик петуха, поскольку дух ее был прикован к означенному талисману и вынужден его слушаться. Маленький колокольчик – выражаясь более простыми словами – висел над дверью лавочки на стальной пружине, и, согласно задумке, его должно было быть слышно даже внутри дома, когда возможный покупатель пересекал порог. Пронзительный и злорадный звон (раздавшийся впервые с тех пор, как предок Хепизбы в своем напудренном парике отошел от дел) мгновенно заставил каждый нерв ее тела беспокойно завибрировать в ответ. Надвигался великий кризис! Первый покупатель перешагнул порог!

Не дав себе времени передумать, она заторопилась в лавку, бледная, взбудораженная, с отчаянными жестами и выражением лица, яростно хмурясь, так что вид ее скорее подходил для сражения со взломщиком, нежели для улыбок за прилавком и обмена полезных мелочей на медное вознаграждение. Любой обычный покупатель, вне всякого сомнения, немедленно развернулся бы и сбежал. Но в бедном старом сердце Хепизбы вовсе не было ничего яростного, и у нее не было в тот момент ни единой плохой мысли ни о мире в целом, ни об отдельных его обитателях. Она желала всем только добра, но не менее того желала прекратить все общение с ними и упокоиться в тихой могиле.

Посетитель к этому времени уже вошел в лавку. Явившись из яркого солнечного утра, он словно принес с собой в лавочку свет и радость нового дня. То был стройный молодой человек, не старше двадцати одного или двух лет, однако с крайне серьезным и задумчивым для своего возраста выражением лица, не чуждого, впрочем, юношеской живости и силы. Эти качества были не только видимы физически в его лице и движениях, они немедленно чувствовались и в его характере. Каштановая бородка, не слишком мягкая, обрамляла, но не скрывала полностью его подбородок, к тому же он носил короткие усы, которые крайне шли его смуглому лицу с резкими чертами. Что же до его платья, оно являло собой пример простоты: летняя куртка из простой дешевой материи, тонкие клетчатые штаны и соломенная шляпа не самого аккуратного плетения. Вся его одежда, похоже, была куплена в «Оак Холле» [28]. Джентльмена в нем выдавала – если, конечно, он желал заявить о себе как о таковом – крайняя аккуратность и белизна его чистой сорочки.

Хмурый взгляд старой Хепизбы не вызвал у него ни малейшего замешательства, поскольку он ранее не раз видел это ее выражение и находил его вполне безобидным.