Натаниель Готорн - Алая буква (сборник)

В этой республиканской стране в бурных волнах нашей общественной жизни кто-то всегда находится на грани того, чтобы утонуть. Эта трагедия повторяется с регулярностью и непрерывностью популярных драм и все же никогда не ощущается так глубоко, как в том случае, когда наследственная знать вынуждена поступаться своим положением. И, следовательно, раз уж нам пришлось представить нашу героиню на столь неутешительном жизненном перепутье, мы будем стремиться создать должное впечатление у наблюдателей ее судьбы. Давайте же видеть в бедной Хепизбе, прирожденной леди – с двумя веками истории рода по эту сторону океана и втрое большим количеством лет по другую, с ее антикварными портретами, происхождением, гербовыми щитами, хрониками и традициями, а также правом, как сонаследницы, на ту огромную восточную территорию, которая больше не была глушью, превратившись в процветающие земли, рожденную на улице Пинчеон, под Вязом Пинчеонов, в доме Пинчеонов, где прошли все ее дни, – давайте видеть в ней униженную жертву. Теперь в этом самом доме ей придется стать торговкой в грошовой лавочке.

В те времена грошовые лавочки были едва ли не единственным источником дохода для женщин, оказавшихся в том же положении, что и наша несчастливая отшельница. С ее близорукостью и дрожащими пальцами, одновременно тонкими и неловкими, она не могла стать вышивальщицей, хотя ее шитье лет пятьдесят назад было поистине образцовым. Часто она задумывалась о том, чтобы открыть школу для маленьких детей и когда-то даже пыталась читать букварь, чтобы подготовиться к выполнению учительского долга. Однако любовь к детям и тогда не трогала сердце Хепизбы, а теперь оно впало в оцепенение, едва ли не смертное; она наблюдала за окрестными ребятишками из окна своей спальни и сомневалась в том, что выдержит более близкое общение с ними. К тому же в наши дни сама азбука стала наукой столь сложной для понимания, что ей уже не обучали простым указанием на буквы. Современные дети могли научить старую Хепизбу большему, чем старая Хепизба могла бы научить дитя. А потому – хоть сердце ее не раз леденело от одной только мысли о том, что придется войти в столь жуткий контакт с миром, которого она так долго избегала, в то время как каждый новый день отшельничества подпирал новым камнем резную дверь ее уединения, – бедняжка приговорила себя к старому окошку витрины, ржавым весам и пыльному денежному ящику. Она могла бы медлить еще немного дольше, но было еще одно обстоятельство, пока остающееся тайной, которое заставило ее поторопиться с решением. И потому в свое время были сделаны скромные приготовления, и теперь ее предприятие ожидало открытия. В ее родном городе уже существовало несколько подобных лавочек, и некоторые из них были расположены в домах столь же древних, что и Дом с Семью Шпилями, а в одной или двух, возможно, за прилавком стояла не менее благородная старая леди, с родословной, не уступавшей родословной Хепизбы Пинчеон.

Однако стоит честно признаться, что было нечто крайне забавное в том, как старая леди готовила лавочку к появлению в ней публики. Она на цыпочках подкралась к витрине – так осторожно, словно кровожадный злодей мог наблюдать за ней из-за старого вяза, готовясь немедленно лишь ее жизни. Вытянув длинную сухощавую руку, она клала бумажный сверток с перламутровыми пуговицами, варган или любую другую мелкую безделушку на надлежащее место и тут же отступала в сумрак, словно стремясь никогда больше не появляться на свет. Можно было даже представить, что леди желала встречать своих покупателей невидимкой, как бестелесное привидение или колдунья, призрачной рукой подавая товары пораженным и напуганным покупателям. Но Хепизба не позволяла себе подобных мечтаний. Она хорошо знала, что вынуждена будет выйти вперед и показаться людям такой, какая она есть, но, подобно другим чувствительным персонам, оттягивала этот момент до последнего.

Но его нельзя было оттягивать бесконечно. Солнце уже озарило фасад противоположного здания, окна которого отражали свет, пробивавшийся сквозь густые ветви вяза и проникавший в лавочку, подсвечивая ее интерьер. Город, похоже, просыпался. Тележка пекаря уже протарахтела по улице, прогоняя остатки ночной тишины нескладным перезвоном колокольчиков. Молочник носил свои бидоны от дома к дому, а вдали слышался рожок рыбака. Все эти мелочи не укрылись от внимания мисс Хепизбы. Момент настал. Дальнейшее промедление могло лишь продлить ее страдания. Других занятий у нее не осталось, нужно было лишь снять засов с двери лавочки, оставив проход свободным и, более того, приглашающим, словно старых друзей дома, всех прохожих, чей взгляд могли привлечь товары на витрине. Последнюю задачу мисс Хепизба выполнила, позволив засову упасть с оглушительным, как показалось ее напряженным нервам, грохотом. Затем – словно теперь, когда последний барьер между нею и внешним миром оказался разрушен, поток несчастий готов был хлынуть на нее в тот же миг, – она убежала за прилавок, рухнула в древнее кресло и зарыдала.