Генри Филдинг - Амелия

– А я повторяю, что он джентльмен и с ним следует обращаться, как положено по закону, – упорствовал пристав, – а вы хотя и священник, – обратился он к Гаррисону, – однако ведете себя не так как подобает вашему сану!

– Нечего сказать, хорош судебный пристав! – возопил кто-то в толпе. Да что там, законники всегда друг друга выгораживают; а вот этот священник, сразу видно, – очень хороший человек и ведет себя как подобает служителю церкви – защищает бедняка.

Эти слова были встречены толпой возгласами одобрения, и несколько человек закричали: «Да что там разговаривать, ведите его к судье!»

Появившийся в этот момент констебль с чрезвычайно внушительным видом объявил, кто он такой, показав в подтверждение свой жезл, и призвал всех к порядку.

Доктор Гаррисон передал пленника в руки служителя закона и обвинил его в подлоге; констебль объявил стряпчему, что тот задержан; стряпчий покорился своей участи, пристав был вынужден уступить, а взволнованная толпа тотчас угомонилась.

В первую минуту доктор заколебался, не зная, что ему раньше предпринять, но в конце концов счел за лучшее, чтобы Бут провел еще немного времени в своем узилище, только бы не выпускать из поля зрения мошенника Мерфи, пока не препроводит его к мировому судье. К нему они без промедления всем скопом и направились: констебль и арестант вышагивали впереди, за ними следовали священник и пристав, а далее едва ли не пятитысячная толпа (потому что в какие-то считанные минуты собралось никак не меньшее число) [385]шествовала в этой процессии.

Вся эта орава явилась к судье как раз в тот момент, когда тот только что сел пообедать, однако, узнав, что его хочет видеть священник, тотчас же его принял и выслушал; едва лишь судья вполне разобрался во всех обстоятельствах дела, он тотчас же решил, несмотря на довольно поздний час и усталость, – он все утро был занят служебными обязанностями – повременить с отдыхом, пока не исполнит свой долг. Приказав поэтому препроводить задержанного и дело о нем в дом пристава, он и сам без промедления отправился туда вместе с доктором Гаррисоном, причем на этот раз стряпчего сопровождала куда более многочисленная свита, чем та, которая удостоила его этой чести прежде.

Ничто, пожалуй, не могло изумить Бута больше, нежели поведение доктора Гаррисона, когда тот устремился в погоню за стряпчим; он никак не мог приискать этому хоть какое-то объяснение. Довольно долго Бут пребывал в мучительном неведении, пока жена судебного пристава не пришла к нему и не осведомилась у него, уж не сумасшедший ли этот самый священник, и, сказать по правде, Бут едва ли мог убедительно отвести от доктора Гаррисона это обвинение.

В то время как он не знал, что и подумать, служанка пристава принесла ему записку от Робинсона; тот просил сделать ему одолжение и подняться к нему наверх. Бут незамедлительно выполнил его просьбу.

Когда они остались вдвоем и дверь была заперта снаружи на ключ (супруга пристава была особой крайне предусмотрительной и в отсутствие своего благоверного никогда не пренебрегала этой церемонией; не зря у нее всегда была наготове превосходная пословица: «Надежней запрешь, надежней возьмешь»), Робинсон, устремив на Бута пристальный взгляд, произнес:

– Вы, я полагаю, сударь, едва ли меня помните.

Бут ответил, что они как будто уже где-то раньше встречались, но где именно и когда, никак не припомнит.

– Само собой, сударь, – отозвался больной, – ведь это было такое местечко, что воспоминание о нем никому не может доставить удовольствие. Не изволите ли припомнить, как несколько недель тому назад [386]вы имели несчастье очутиться в одной из лондонских тюрем и там проиграли в карты незначительную сумму своему собрату по несчастью?

Этого намека оказалось достаточно, чтобы Бут сразу же узнал в говорящем своего старого знакомца Робинсона. Однако же его ответ был не слишком любезен:

– Я прекрасно вас теперь узнал, но только не мог себе представить, что вы когда-нибудь сами напомните мне об этом происшествии.

– Увы, сударь, – промолвил Робинсон, – то, что тогда произошло, было сущим пустяком в сравнении с тем злом, которое я причинил вам; но, если мне суждено будет прожить достаточно долго, я все это исправлю; и если раньше я был вашим злейшим врагом, то теперь стану одним из самых ваших лучших друзей.

Он только было начал свое признание, когда внизу донесся шум, едва ли не сравнимый с тем, что можно услышать подчас в Голландии, когда воды океана, прорвав плотину, с ревом сметают все на своем пути. Казалось, будто все люди, сколько их ни есть на свете, одновременно ринулись в этот дом.