Генри Филдинг - Амелия

И как раз в эту самую минуту появился Мерфи, который привел с собой второго поручителя; застав Бута одного, он осведомился у стоявшего в дверях пристава, куда же делся доктор Гаррисон?

– Да никуда он не делся, – ответил тот, – он сейчас наверху, молится там с…

– То есть, как! – вскричал Мерфи. – Отчего же вы не препроводили арестованного прямо в Ньюгейт, как вы мне обещали?

– А оттого, что он был ранен, – ответил пристав. – Вот я и считал, что хотя бы из милосердия о нем следует позаботиться; да и к чему поднимать столько шума из-за пустяков?

– Выходит, доктор Гаррисон сидит сейчас у него? – спросил Мерфи.

– Именно, – ответил пристав. – Арестованный очень хотел поговорить со священником, и они уже почти целый час молятся вдвоем.

– Ну, тогда, считай, все пропало! – вскричал Мерфи. – Пропустите меня – я вдруг вспомнил об одном деле, которое не терпит ни малейшего отлагательства.

Поскольку лекарь, уходя от пациента, оставил дверь в комнату открытой, священник услыхал голос Мерфи, когда тот с досадой произнес имя Робинсона; выйдя тихонько на лестницу, он слышал сверху весь предшествующий разговор и, как только Мерфи, сказав свои последние слова, стал спускаться вниз по лестнице, доктор Гаррисон тотчас же устремился из своего наблюдательного пункта вслед за ним; он ринулся вперед изо всех сил, крича: «Держи негодяя! Держи злодея!»

Эти возгласы вернее любого другого средства побудили стряпчего ускорить шаг: опередив доктора Гаррисона, он бросился вниз на улицу, но священник бежал за ним по пятам и, оказавшись более проворным, вскоре настиг стряпчего и схватил его, как при сходных обстоятельствах поступил бы с Брутоном или Слэком. [382]

Такое поведение на улице, среди бела дня, да еще сопровождаемое во время погони неоднократными криками священника: «Держи вора!», тотчас собрало большую толпу; она, как водится, немедля занялась делом и приступила к строгому дознанию, чтобы тут же на свой скорый лад вершить суд и расправу. [383]

Мерфи, прекрасно знавший повадки толпы, тут же закричал:

– Если вы судебный исполнитель, – то предъявите мне тогда предписание об аресте. Джентльмены, посудите сами, он хочет меня арестовать без всякого на то предписания!

Тогда один ражий и решительный детина, который, превосходя всех прочих тяжестью кулаков и зычностью глотки, возглавил собрание и объявил, что не потерпит такого беззакония.

– Черт подери, – закричал он, – отведем сейчас же этого судебного пристава на допрос, там из него все вытянут… Либо предъяви ордер на арест, либо отпусти этого джентльмена… Мы не позволим незаконно арестовать невинного.

С этими словами он наложил свои длани на плечи священника, который, все еще не выпуская стряпчего из рук, закричал:

– Да ведь это жулик… Я никакой не судебный пристав, я священник, а этот законник совершил подлог и пустил по миру бедное семейство.

– Как, – воскликнул оратор, – так он, выходит, законник! Ну, тогда совсем другое дело.

– Да, да, так оно и есть! – крикнули из толпы. – Это же стряпчий Мерфи. Я его знаю, как облупленного.

– Так он, значит, пустил по миру бедную семью? Пожалуй, это очень похоже на правду, если он законник. Что тут долго разговаривать, отведем его сейчас же к мировому судье!

В эту минуту подоспел пристав Бондем, желавший узнать, чем вызвано это шумное сборище; доктор Гаррисон объяснил ему, что арестовал этого негодяя за подлог.

– А по какому праву вы его арестовали? – вопросил пристав. – Ведь вы не должностное лицо и не имеете на это никакого предписания. Не забывайте, что мистер Мерфи – джентльмен, а значит с ним следует соответственно и обращаться.

– Еще бы, это уж как пить дать, – воскликнул все тот же оратор, – для ареста требуется предписание: вот уж истинная правда.

– Да не нужно тут никакого предписания, – вскричал доктор Гаррисон. – Я обвиняю его в подлоге; а уж я-то, во всяком случае, достаточно хорошо разбираюсь в английских законах и знаю, что любой человек может арестовать преступника без всякого предписания. [384]Этот негодяй разорил бедную семью, и я скорее умру на этом месте, чем выпущу его из рук.

– Ну, если закон позволяет, – воскликнул оратор, – тогда совсем другое дело. Что и говорить, разорить бедняка – это самый тяжкий грех. А если в таком грехе повинен еще и законник, так это еще и того хуже. Уж коли так, тогда не миновать ему встречи с судьей; будь я проклят, если он не отправится к мировому судье. Даю слово, что мы его сейчас туда отведем.