Генри Филдинг - Амелия

Возвратясь к своей гостье и еще раз извинившись перед ней, миссис Беннет продолжила свой рассказ:

– Мы съехали с нашей квартиры и поселились на втором этаже того самого дома, где теперь живете вы: так нам посоветовала наша прежняя хозяйка, хорошо знавшая владелицу нашего нового пристанища: достаточно сказать, что мы все вместе ходили в театр. Мы не стали мешкать с переездом (воистину нас вела злая судьба) и были весьма любезно приняты миссис Эллисон (как только мой язык выговаривает это ненавистное имя?); радушие, впрочем, не мешало ей в первые две недели нашего у нее пребывания являться утром каждого понедельника за квартирной платой; так уж, судя по всему, повелось в этих кварталах: ведь здесь живут преимущественно должники, а посему на доверие тут рассчитывать не приходится.

Мистер Беннет, благодаря исключительной доброте своего приходского священника, чрезвычайно ему сочувствовавшего, все же сохранил за собой место викария, хотя и мог выполнять свои обязанности только по воскресеньям. Однако ему приходилась по временам нанимать за свой счет человека, который бы выполнял его обязанности во время богослужения по другим дням, так что мы были крайне стеснены в средствах; между тем жалкие крохи, оставшиеся от моего наследства, были уже почти истрачены, и мы с горечью предвидели, что нас ожидают еще более тяжкие времена.

Представьте же, сколько отрадным должно было показаться бедному мистеру Беннету поведение миссис Эллисон: когда он в очередной раз принес ей квартирную плату, хозяйка с благосклонной улыбкой, заметила, что ему вовсе незачем обременять себя такой пунктуальностью. И вообще, прибавила она, если понедельник не слишком удобный день для расчетов, то деньги можно приносить, когда ему заблагорассудится. «Сказать по правде, – продолжала миссис Эллисон, – у меня никогда еще не бывало таких приятных жильцов; я убеждена, мистер Беннет, что вы человек очень достойный и к тому же очень счастливый: ведь у вас прелестнейшая жена и прелестнейший ребенок». Именно такими словами, дорогая сударыня, ей угодно было воспользоваться; обращалась она со мной с неизменным дружелюбием, – и поскольку я не могла усмотреть каких-либо корыстных целей, скрывающихся за этими излияниями, то легко принимала их за чистую монету.

В этом же доме проживал… ах, миссис Бут, кровь стынет у меня в жилах, и то же самое почувствуете вы, услышав названное мой имя… Да, в этом доме жил тогда милорд… да-да, тот самый, милорд, которого я впоследствии видела в вашем обществе. Как уверяла меня миссис Эллисон, милорд будто бы был совершенно очарован моим маленьким Чарли. [208]Насколько же я была глупа и ослеплена собственной любовью, если вообразила, будто ребенок, которому не исполнилось и трех месяцев, способен вызвать восторг у кого-нибудь еще кроме родителей и тем более у человека молодого и легкомысленного! Но если я была настолько глупа, чтобы обманываться на сей счет, то каким порочным должен был быть негодяй, вовлекший меня в обман, прибегнувший к ухищрениям и употребивший столько усилий, столько невероятных усилий, дабы уловить меня в силки! Он старательно разыгрывал из себя заботливую няньку, носил моего малыша на руках, баюкал его, целовал, уверял меня, что малютка – вылитый его племянник, сын его любимой сестры, и наговорил о нем столько ласковых слов, что хотя я и без того была без ума от своего мальчика и души в нем не чаяла, однако милорд в своих безудержных похвалах его совершенствам явно превзошел даже меня.

При мне, впрочем, милорд (возможно, приличия ради) не решался заходить так далеко, как это делала в своих рассказах о нем миссис Эллисон. Увидя, какое впечатление произвели на меня все его уловки, она при каждом удобном случае расписывала мне его многочисленные добродетели и в особенности его необычайную привязанность к детям сестры; не обошлось тут и без кое-каких намеков, заронивших во мне наивные и совершенно беспочвенные надежды на то, какой неожиданный оборот может приобрести его любовь к моему Чарли.

Когда с помощью этих приемов, на первый взгляд таких незатейливых, а на самом деле изощреннейших, милорду удалось снискать с моей стороны уважение, выходившее с моей стороны, по-видимому, за рамки обычного, он избрал наивернейший способ укрепить мою приязнь к нему. Этот способ заключался в изъявлении самой горячей симпатии к моему мужу; ведь по отношению ко мне милорд, уверяю вас, никогда не преступал границ общепринятой почтительности и, надеюсь, вы не сомневаетесь, что при малейшей допущенной им бестактности, я тотчас бы испугалась и обратилась в бегство. Несчастная, я объясняла все знаки внимания, какие милорд оказывал моему мужу достоинствами последнего, а всю любовь, которую он изливал на моего сына, прелестью младенца, безрассудно полагая, будто посторонние смотрят на них моими глазами и чувствуют моим сердцем. Мне и в голову не приходило, что именно я сама была, к несчастью, причиной столь исключительной доброты милорда и вместе с тем предполагаемым вознаграждением за нее.