Дальше - только поле, дальше - только ветер и воля. И любого, кто осмелился бы встать на его пути теперь, он просто разорвал бы. При всей своей смелости и храбрости среди старослужащих не нашлось охотников остановить эту страшную бестию. Пусть убегает, в загоне еще остались слоны. На следующий день Сергеева и Джейрана отвезли в госпиталь. Один неосторожно упал. Другой споткнувшись, случайно порезался.
Дед. Дед. Дед. Сколько раз Иисус представлял себя дедов по рассказам других, когда еще был дома пацаном. Здоровенные, небритые мужики, по приказу которых молодые готовы были сделать все. И вот он - дед. Брился он только два раза за службу. Да и здоровенным его с трудом можно было назвать. Правда молодые трепещут, когда он останавливает взгляд на ком-нибудь из них.
Просьбы, приказания выполняли быстро, даже черезчур. Не раз ему приходилось бить. Но с его точки зрения, ни разу он просто так не ударил. Призыва приходили чморные. Обстирывали и обшивали все палатки. На все это Иисус смотрел с грустью и презрением. Быку - ярмо. Не жаль. Здесь он понял что-то главное в своей жизни. То, что без армии он никогда бы не нашел. Он понял, что человек человеку - волк. И в Союзе больше всего. Что там это только завуалировано, и вместо того, что бы просто дать тебе в зубы, старослужащий будет улыбаться и хлопать тебя по плечу, становясь твоим товарищем, чтобы однажды, когда ты споткнешься, слегка подтолкнуть в спину и занять твое место. Бежать со всеми вместе к партеру, ставя подножки и наступая на упавшие тела? Нет, Иисус понял, что этим он заниматься не будет точно. Он вне игры. Он понял, что только он сам и ни кто другой защитит его. Он все чаще задумывался, и не мог понять, зачем он живет на свете. Неужели только для того, что бы наплодить в свое время детишек и жениться, улечься в вытянутых трениках на диван перед телевизором, молча наслаждаться такой жизнью. Он не мыслил себя в такой жизни. Он презирал всех этих чистеньких, славненьких ребят, знающих точно, что они хотят, и как этого достичь. Стал уважать тех, кто лез в гору в одиночку. Здесь самому себе он дал слово, что не потеряет свою честь, а если это случится, то только вместе с жизнью.
Он по прежнему писал стихи, неизвестно для кого и кому, и с содроганием ждал возвращения в Союз. Он оставался один на своей туче.
Ему не хотелось ее покидать, он с ней сжился, это был его дом, его и Бугая.
Иисус возвращался домой. Он ехал в дребезжащем автобусе по разбитой рязанской дороге. Он выполнил данное когда-то обещание Бугаю, он ехал к нему в гости, не заезжая к себе домой, как только вернулся в Союз. Он выполнил, он выжил, он не позволил похоронить свою честь, только вот Бугая не было дома. Дверь квартиры, в которой согласно адресу проживал Бугай, открыла маленькая седая женщина с опухшими от слез глазами. Глубокие морщины изрезали когда-то видимо красивое лицо. Увидев Иисуса, она заплакала и жестами пригласила войти в квартиру. Скромная однокомнатная "хрущевка"
приняла в себя Иисуса какой-то совсем непривычной теплотой, уютностью спокойствием и благодатью. Иисусу показалось, что когда-то здесь он уже был, когда-то очень давно, и этот домашний запах, всплывший и будоражащий мозг. Где это было, ну было же, было что-то, черт возьми?
И вот память смилостивившись, начала отдавать нестройные картинки.
Стены. Большой деревянный сундук. Зеленый эмалированный таз. И руки, теплые, большие материнские руки. И нет ничего мягче и приятней этих рук. Сердце учащенно забилось. Что это? Игра воображения, или реальные воспоминания, ему не дано это знать наверняка. Только из раза в раз, все тот же сон, все те же руки. А мать Бугая начала долгий рассказ о его жизни, когда тот вернулся из армии. Иисус слушал и не верил, перед ним висела на стене хмурое лицо Бугая, запечатленное во время присяги. Такое, каким запомнил его Иисус.
Их было трое, шли подвыпившие и задирали прохожих. Бугай поздно возвращался домой. У одного хватило ума вытащить нож и пугануть Бугая. Он скончался в реанимации, другой стал инвалидом, Бугай порезал ему сухожилия на руке. Третий отделался синяками. Суд был месяц назад. Восемь лет.
Слова доносились до Иисуса как бы издалека, и с трудом добирались до сознания. Он столько раз представлял себе встречу С Бугаем, но даже в самом кошмарном сне не мог себе представить, что это будет так. Иисус еще молча сидел некоторое время, когда рассказ безутешной матери закончился. Он не знал, чем ей помочь, он не знал теплых вкрадчивых слов, его попросту не научили им. Мир, который еще день назад принадлежал ему, внезапно раскололся как стекло в руках и стал с оглушительным звоном рушиться.
Читать дальше