- Готов, - ответил он, отворачиваясь от руки. Только сейчас он почувствовал, как нарастает боль. Он отвернулся еще и потому, что ему было противно видеть две бобовидные металлические чашки с его кровью. Одна из чашек была полна совсем черной кровью, в другой крови - более светлой, той, что, наверное, натекла позже, было на три четверти.
- Пошевели пальцами! - приказала Милочка. Он пошевелил. - Теперь каждым отдельно! - Он пошевелил, хотя от этого боль усилилась. - Норма! - определила Милочка. С тебя пять – это за каждый палец. - Он не понял. - Фрицев. Пять фрицев, - пояснила Милочка.
Ну это можно было обещать, это он был готов обещать каждому, только бы обошлось все с рукой. Пока обходилось.
- Шесть, одного и за руку.
- Курить будешь? - Милочка, сдернув перчатки, взяла у сестры-регистратора коробку.
Его поташнивало, и курить не хотелось.
- Нет. Спасибо.
- Рюмку коньяку?
С этим можно было согласиться, тем более что он начал зябнуть - одет-то он был только в подштанники, да и они, влажные сейчас от пота, не грели, а холодили.
- И рубаху.
Рюмка оказалась хорошим полстаканом, но хороший глоток сделала сначала Милочка.
- Ишь ты какой! - заявила Милочка. - Уже влюбил в себя! Без любви разве сестра налила бы тебе такую порцию?
Коньяк пах так, как, наверное, пахнут ульи, если их поставить в розарии. Но коньяк его согрел, и в голове перестало звенеть. Он сел, и сестра набросила рубаху ему на спину.
- Спасибо, - сказал он сестре. - Хорошо быть среди своих.
Милочка, удостоверившись, что кровотечения через повязку нет, скомандовала:
- Лангету! - приняла участие в ее сооружении. В лангете - глубокой гипсовой лодочке, захватывающей и половину кисти -руке стало как-то сразу покойно: она не шевелилась, и боль от этого затухала. А может быть, она затухала и от коньяка.
- Идти можешь?
- Попробую, - он слез со стола сам, хотя санитар был готов его поддержать.
- Одеть! В палату! Операционную в готовность! - распорядилась Милочка, и все засуетились, и в той комнате, где его готовили к операции, его и одели, а сестра-регистраторша записала под диктовку Милочки:
«Сквозное пулевое ранение левого предплечья с переломом лучевой кости, осколочным. Отек. Гангрена. Операция - разрез 7 см до кости и 9 см. Удалены костные осколки. Повязка с хлорамином. Лангета. Лечение стационарное. Глубокий тыл. Эвакуация сидя. Назначения: вливание крови, дренаж, орошение хлорамином. Состояние удовлетворительное».
Его устраивал весь этот текст, кроме формулы «глубокий тыл».
«Посмотрим. Поглядим, - сказал он себе, - Мы знаем, какой нам нужен тыл». - Он пошатывался, пока одевался, но на душе у него было веселее: операцию он прошел, рука осталась цела, черной крови в ней теперь не было, впереди его ждали госпиталь и все, что прилагалось к нему.
Без халата, шапочки, без очков Милочка утратила сходство с осьминогом. Она была просто полной, седеющей женщиной, одетой в армейскую форму с погонами капитана медслужбы.
Несколько минут они постояли на крыльце. Их там встретил Степанчик. Степанчик сиял, он все уже знал до того, как они вышли, и сразу же выпалил:
- Спасибо вам, тетенька, то есть, виноват, тааш капитан. От всей роты, так сказать, спасибо. Андрюха парень - во! - Степанчик ткнул вверх большой палец.
- А ты! Ты не «во»? - усмехнулась Милочка. - Я тебе что сказала?
Но Степанчик был не из пугливых. Он щелкнул каблуками и опять засиял:
- Сделать фокус - скрыться с глаз. Но я выполняю приказание своего командира роты - доставить сержанта Новгородцева до койки. Или куда уж вы его положите. Так что, тааш капитан, как скажете.
- Лежать спокойно, после вливания - спать. Не ходить. Поменьше шевелиться. Ясно? - приказала Милочка Андрею.
- Ясно.
- Вечером приду. Я не совсем поняла, что ты хотел сказать, говоря «хорошо у своих». Ты что, был у чужих? По хабитусу не похоже, даром, что ли, я поминала Теребенева. Нет, ты не из плена. А?
Воздух на крыльце просто пьянил - чистейший, влажный от таявшего снега, пахнущий отогреваемой землей, да еще после запахов операционной, да еще после эфира, да еще после даже ульев в розарии этот воздух просто шатал его, и все перед ним - домишки поселка с капелью от крыш, с голыми еще, но уже проснувшимися, как-то распрямившими ветки деревьями, небом, ярким солнцем на нем, лежащими за поселком огородами, а за огородами полями - все это то и дело срывалось перед Андреем куда-то вбок, как будто он стоял на карусели, которая делала короткое движение и останавливалась. Даже физиономия Степанчика - а Степанчик стоял прямо перед ним, но ниже, у крыльца, и смотрел на него радостно, открыв слегка рот, - даже рожица Степанчика срывалась влево - сорвется и остановится, сорвется и остановится.
Читать дальше