Роберт Говард - Долг стрелка

Я посмотрел на лес. Ни одно дуновение легкого ветерка не шевелило его глубин. Лунный свет не проникал сквозь заросли. Я ничего не слышал, ничего не видел. И все же как будто чувствовал на себе чей-то взгляд, впившийся в темноту, выжидающий, наблюдающий…

Подул легкий ветерок, принеся с берега сладостную, настойчивую мелодию. Я вздрогнул.

…Второй раз той ночью я проснулся от чувства тревоги, снова посмотрел на темный лес и заметил неясную тень, скользнувшую от основания холма в непроглядные дебри леса.

Когда я проснулся, солнце уже стояло высоко, а Голландец куда-то исчез. Я хотел было его окликнуть, но тут каменная плита люка тяжело поднялась, и он неуклюже пролез в отверстие.

— Где ты был?

— В комнате над большой пещерой, — ответил он, избегая встречаться со мной глазами. — Я хотел… Хотел посмотреть, на месте ли идол, черт бы его побрал!

От удивления у меня отвисла челюсть.

— Ты спятил?

— Ночью я увидел что-то в деревьях, у подножия холма, — мрачно ответил он.

— И решил, что это идол вышел подышать свежим воздухом? — издевательски спросил я. — Разрази тебя гром, приятель, ты совсем свихнулся!

Он презрительно фыркнул и замкнулся в гордом молчании. Зная, как пагубно действует на человека одиночество, я попытался завести с ним разговор. На все мои замечания Голландец отвечал уклончивым фырканьем, пока я не заговорил об исчезнувшей цивилизации.

— Я не всегда был морской крысой, — пробурчал он, — и изучал и видел гораздо больше, чем ты думаешь! Ты когда-нибудь слышал о профессоре фон Кальмане? Я был его телохранителем и участвовал во многих его экспедициях. Он много рассказывал о вымерших расах и исчезнувших культурах. И я тебе говорю, что никогда еще не видел таких развалин. По-моему, они старее критских, которые считались древними еще тогда, когда наши предки были арийскими дикарями!

Он предложил спуститься со скалы и получше рассмотреть изваяния русалок, но я отказался, боясь, что не сумею его удержать, если он, не приведи бог, сорвется вниз. Голландец разобиделся на мой отказ и начал исследовать старинные развалины, тыкая палкой в каждую трещину, рассматривая мраморные фрагменты и осколки раскрошившихся камней и время от времени останавливаясь, чтобы бросить взгляд в сторону поющих скал. Испугавшись, что одиночество и тишина повредили его рассудок, я некоторое время пытался разговорить его, но вскоре отказался от бесплодных усилий и с угрюмым видом зашагал в лес.

Мне вспомнилось существо, юркнувшее в лес прошлой ночью, но в абсолютной тишине не чувствовалось никакой угрозы. Я бесцельно бродил в густой роще, срывал и жевал какие-то плоды и наконец, устав, решил прилечь и вздремнуть.

Проспал я гораздо дольше, чем собирался, и пробудился внезапно в полной темноте и тишине. Меня снова охватил леденящий страх. Я не видел ни стволов деревьев, ни звезд на небе. Вскочив, я вдруг поймал себя на том, что напряженно вслушиваюсь в эту звенящую тишину. До меня дошло, что меня разбудил какой-то звук, но не ветер, не шуршание ветвей, а нечто другое. Но кругом стояла мертвая тишина…

И вдруг огромная рука крепко сдавила меня, а когда я стал с криком вырываться, другая рука добралась до моего горла и начала меня душить. Острые когти рвали мое тело, а я, обезумев от ужаса, метался, чтобы вырваться из ужасных лап, и отчаянно молотил кулаками по волосатому, жесткому телу. Я уже понял, кто на меня напал: Голландец, обезумевший от одиночества и безнадежности!

Мне казалось, что плечо у меня вот-вот оторвется, а невидимая когтистая лапа держала меня за горло буквально волчьей хваткой. Мне не раз удавалось оглушать ударом кулака даже силачей, но теперь мои кулаки отскакивали от крепкого, как металл, тела. Ужас придал мне нечеловеческие силы, но и им приходил конец. И все-таки я изловчился, вытащил нож и нанес удар, вложив в него все свое отчаяние. Я почувствовал, как мой противник вздрогнул, отпустил меня и метнулся в глубь чащи, оставив меня валяться под деревьями.

До самого смертного часа я буду помнить ужас, который испытал, наблюдая за его бегом по темному лесу, где каждая ветка, каждый куст таили невидимую угрозу.

Потом я двинулся сквозь дебри, и прикосновение сучьев причиняло мне такую боль, словно в меня вонзались острые клыки. Это был сущий кошмар; только ужас привел меня, в конце концов, к подножию холма. Наконец, я очутился на открытом месте и увидел развалины, освещенные лунным светом.