Макс Брэнд - Игрок

Внимательно следя за ней уголком глаза, он заметил, что в ней уже нет того дружелюбия, с которым она разговаривала с ним совсем недавно. Теперь она держалась гораздо более холодно.

«Она принимает меня за хлыща», — сказал себе Коркоран. Эта мысль заставила его беззвучно рассмеяться.

— Вам сейчас хорошо? — спросила девушка.

— Конечно!

— Сейчас действительно приятно, — сказала она. — Днем иногда бывает так жарко, душно, солнце печет невыносимо. Зато ночью хорошо. Вот если бы можно было спать днем, а жить ночью — как было бы замечательно, не правда ли, мистер Коркоран?

— Я обычно так и делаю, — отозвался он.

— Ах так? — пробормотала она, бросив на него в темноте вопросительный взгляд.

Он закусил губу. Однако сказать что-нибудь в объяснение своих слов было нечего, его мозг словно отказывался ему служить.

— Вилли очень за вас волнуется, — сказал он. — Его беспокоит, что вы принимаете такое участие в судьбе этих Дорнов.

— Я знаю, — ответила она. — Миссис Дорн — несчастная одинокая женщина. Ее покойный муж был очень богатым человеком, и теперь она в полной растерянности. Вы же понимаете, нервы и все прочее. Но у нее замечательный сын.

— Хм-м, — заметил Коркоран без особого энтузиазма.

— Он действительно прекрасный человек, — продолжала девушка, запрокинув голову и улыбаясь небу и звездам. — Какое сердце, какая Душа! А сколько нежности и терпения проявляет он в обращении с матерью. Читает ей вслух, ухаживает за ней, как нянька. Смотреть на них одно удовольствие!

— А что он делает, каким образом зарабатывает на жизнь?

— На жизнь? Как вам сказать… Он художник. Кроме того, он пишет. Его рассказы все равно что сам Габриэль Дорн — странные прекрасные вещи, похожие на сновидения.

— Правда? А что он делает как художник? Какие темы выбирает для своих работ?

— В основном пейзажи. Он влюблен в пустыню и горы, они — источник его вдохновения.

Резким ударом трости Коркоран срезал высокий пучок сухой травы, проросшей в щели между плитами тротуара.

— Зарабатывает, полагаю, достаточно, чтобы содержать свою матушку? — поинтересовался он.

— Ну, вроде того, — ответила Китти Мерран. — Я хочу сказать, он делает все, что в состоянии сделать. Вы же понимаете, разве может человек сделать больше?

— У него, должно быть, есть друзья, которые ему помогают?

— Возможно, — проговорила девушка, несколько смутившись. — Я, право, не знаю.

Коркоран, однако, понял ответ достаточно хорошо. Будет очень странно, если окажется, что она не помогает этому художнику из своих скромных заработков.

— Вот этот дом, — сказала она, когда они вышли на окраину Сан-Пабло и оказались перед жалким домишком из сырцового кирпича.

— Можно мне зайти вместе с вами? — спросил Коркоран.

Она слегка смутилась:

— Мне кажется, лучше не нужно. Они… У них не совсем подходящая обстановка, чтобы принимать гостей, а бедная миссис Дорн…

— Я понимаю, — сказал Коркоран.

— Долго вы пробудете в Сан-Пабло?

— Не знаю, возможно, некоторое время.

— Ах, как я рада! — воскликнула она. — Понимаете, это из-за Вилли. Он считает, что вы самый великий человек на свете, мистер Коркоран. И я надеюсь, что мы с вами еще увидимся. Доброй ночи.

Она вошла через калитку и там замешкалась, пытаясь снова закрыть крючок, который никак не хотел попадать в петлю. Завернув за угол, Коркоран сразу же оказался вне поля ее зрения и тут же, воспользовавшись этим обстоятельством, перескочил через забор и подошел к дому.

В нем была только одна комната, так что, заглянув в окно, он сразу увидел все жилище. Оно напоминало лавку старьевщика. В одном углу стояла плита, над которой висели кастрюли и сковородки, и на огне что-то варилось. В другом — большой мольберт с неоконченной картиной — нечто грандиозное в стиле ультрамодерн: густые широкие мазки, изображающие ландшафт пустыни: пламенеющий закат, и на его фоне задравший голову вверх койот воет на луну, изображенную в виде серебряного облачка, плывущего по закатному небу. Идея далеко не новая. А вот новое исполнение, и к тому же весьма скверное — Коркорану это бросилось в глаза с первого взгляда.

Две койки в противоположном углу можно было назвать спальней, а за столом, стоявшим в центре апартаментов, сидели мать и сын, занятые игрой в крибедж; для поддержания духа при неудаче, а также при удаче они по очереди прикладывались к высокой темной бутылке, стоявшей на краешке доски для крибеджа. С точки зрения чисто внешней, они представляли собой полную противоположность: она — расплывшаяся рыхлая блондинка с весьма пышными формами, одетая в какой-то бесформенный халат; у нее было круглое бледное лицо с двойным подбородком; жирные пряди волос, спускаясь на лицо, прилипали к потным щекам. Что до художника, то это был худощавый человек, смуглый, с большими черными глазами; пальцы у него были длинные и крючковатые, похожие на когти хищной птицы.