Пресловутые ягоды заметил не сразу – они были зацеплены черенками за сучок и вряд ли здесь так и росли.
– Карак, – позвал я. Горло было сухим и першило. – Эй, Карак!
Тот вынул голову из-под крыла и поприветствовал:
– С добрым утром, Тала.
– Не очень-то оно доброе, – хрестоматийно ответил я.
– Ты как, приятель? Сила ещё не вернулась? – спросил Карак и с видимым наслаждением потянулся – я слегка ему позавидовал, что не могу сделать того же самого.
Я вслушался в себя.
– Нет. А это что?
– Ягоды, брат, – сказал он, подчёркивая очевидное.
Я благодарно взглянул на рафи и осторожно забрал его добычу. В условиях отсутствия завтрака это бесценно.
Мы продолжили сидеть на верхотуре. Доев добытые товарищем ягоды, я до звона в голове сосредотачивался, пытаясь уловить первые признаки силы и посматривая вниз. Такие скалы, ой… Не будь у любого карамати даже такой жалкой способности к левитации, Караку пришлось бы звать кого-нибудь на помощь.
Наконец ожидания были вознаграждены – почувствовал, как сила возвращается в тело, наполняя его до краёв, растворяясь в жилах и пропитывая каждую клетку. Это принесло успокоение, учитывая то, что я впервые в жизни так надолго лишился дара.
– Карак, я готов! – Стоило объявить об этом, как меня тут же скрутил кашель.
– Значит, поехали. – Карак решил помочь мне найти дорогу и при этом остаться целым и невредимым.
Попробовав крылья, он тяжело, точно ныряя или падая, снялся с ветки, и мы, как часто бывало, не сговариваясь, активировали рафи-связь.
Мозги и разум карамати приспособлены к чуждым ощущениям и монокулярному зрению воронидов настолько, насколько это возможно, также как и разум гадугаров к восприятию человека – мозг у каждого правильно и приемлемо обрабатывал поступающие сигналы, не грозя свести обоих рафи с ума.
Ворониды так отличались от нас, что и представить-то сложно. Взять хотя бы то, что люди не летают. Мой же друг делал это естественно и не задумываясь, научившись в детстве. Как я – ходить.
Здесь связь приходилась очень кстати.
Некоторые так и не могут привыкнуть чувствовать себя птицей, но когда ветер берёт тебя на руки, крылья надёжно несут, кому-то, как мне, не просто начинает нравиться, а становится мечтой – вот если бы люди летали…
Карак устанавливал связь, когда я рисовал, и заворожённо следил за моими руками – полагал, что у меня под пальцами рождается подлинное чудо. Сидел он тихо, не мешая и, казалось, боясь пошевелиться, пока на плоском листе бумаги появлялся новый мир.
Как я его понимал… У меня – не то тело, у него – не та моторика.
Вместе с воронидом я летел к океану, наблюдая сразу две картины – каждым глазом – и не испытывая неудобств. Напротив, мне казалось, что так и надо. Мир был огромным, а небо бесконечным.
Рассвет наполнил собой залив, вызолотил редкие облака и песчаную косу, луны над скалами бледнели и таяли, медленно заканчивая прохождение и делаясь полупрозрачными. На берегу уже были развёрнуты полотнища, на которых движущиеся тут и там крохотные фигурки людей раскладывали рыбу для вяления.
Одинокая чайка возвращалась к воде, так тяжело и устало взмахивая длинными крыльями, точно они ей мешали. Я на чужих, ощущаемых, как свои, стремительно проплыл над ней – как мелькнула серебристо-белая полоса. Другие чайки ускользали в сторону, завидев воронида, и старались держаться подальше – когда человек идёт по лесу, обезьяны предпочитают наблюдать издалека.
Карак щадил мой человеческий вестибулярный аппарат – никаких кувырков через голову и полётов животом вверх, поскольку сейчас было не время глупо шутить. Друг предпочитал дать мне насладиться моментом.
Наконец в правом глазу расцвели и поплыли серо-синие полупрозрачные пятна – это Карак старался определить стороны света. Далеко внизу на северо-востоке показался городок – скопление домиков, наша цель на сегодня. Карак ещё раз развернулся по направлению к горам, потом к бухте, давая мне сориентироваться, после чего свернул связь.
Ощущение почти безграничной свободы покинуло меня, и я обнаружил, что волосы и одежда насквозь промокли из-за росы. Дрожа, как недоутопленный котёнок, с трудом гнущимися пальцами распутал узел пояса.
Решив, что проложенный таким образом путь надёжен, я отцепился от дерева и заскользил по воздуху вдоль склона горы. Следовало торопиться – левитация не столь долговечна.
Часто это было иллюзией полёта – иллюзией потому, что времени ощутить его не хватало. Так и сейчас – по закону всемирной подлости я почувствовал, что лимит исчерпан, на довольно большой высоте, но в панике весьма резво вспомнил одно из своих творений и выпалил скороговоркой:
Читать дальше
