Иван Ле - Кленовый лист

Но я забегаю наперед, прошу прощения. Первое, чем мы особенно заинтересовались — это моторы, вся силовая система катера. Даже беглый осмотр еще и не высушенного катера дал очень оптимистические надежды. Силовая система никаких повреждений не имела, а катер был совсем новый. Топливо пока было под водой, задраено. Торпедированный катер начал интенсивно тонуть носом, вода захлестнула его, потому что пробоина оказалась достаточно большой. Команда в панике, не сориентировавшись, сразу же спустила шлюпки и оставила его тонуть. Оставила и, видимо, была немедленно подобрана, думаю, одним из кораблей противника. О девочке, может, и вспомнил кто-то, но... как вспоминают о покойниках. Это нормально для пиратов, взявшихся за такое дело неприкрытого шантажа. В течение девяноста двух дней моего пребывания на острове я не почувствовал, чтобы о катере кто-то вспомнил на континенте. Может, и искали где-то там, где он затонул. Мы же на острове этого не чувствовали. Но вас интересует девочка?.. — Летчик снова умолк и задумался. Несколько минут пристально вглядывался в Лужинского, прищурив глаза.

— Что вас беспокоит, Горн? — спросил Лужинский, вставая из-за стола. — С первого мгновения нашей встречи я был искренен и откровенен с вами. Судьба тех замечательных пионеров теперь уже общая с судьбой несчастной девочки. Из вашего рассказа я делаю вывод, что та судьба теперь зависит только от вас, уважаемый господин капитан.

— Островок находится в океане, заполненном подводными лодками британской коалиции. Я сам несколько раз наблюдал, правда где-то на горизонте, целые подразделения морской авиации над океаном.

Лужинский даже растерялся: что случилось с Горном? Он сидит задумчивый, словно тревожно копается в мыслях.

— Да, авиации моих врагов. Вы знаете, Станислав, я вновь почувствовал сомнение, стоило ли признаваться перед вами. Вот уже какое-то время я держал эту тайну с собой, при своей совести, колебался. Будем считать нас честными людьми в обращении с тайнами. Как человек, я благодарен тем пионерам России и ничем их не обидел. Девяносто два дня инструктировал, честно наставлял. Каждый из них теперь может заменить первого попавшегося матроса!

Итак, как вы, наверное, и чувствуете, меня начали терзать муки патриотического раскаяния. Как-то проснувшись ночью, терзаемый той патриотической бедой, я вышел на улицу и прошел к катеру, наконец закрепленному на тросах. На острове мы были одни и уже не выставляли часовых на ночь...

Здесь, у катера, меня снова охватили муки патриота. Хотелось портить, вредить, сорвать катер с тросов... Но чувства человека, которого спасли эти пионеры, всегда преследовало меня. Я был благодарен им за жизнь, как благодарны мы своим матерям за рождение...

Я ушел от катера на берег, чтобы как-то заглушить те предательские голоса разрушения. Прилив убывал, но наш плот из шести толстых бревен, привязанный на берегу, еще качался на волнах. Провода, которыми был привязан, натянулись, как струны. И я, отцепив их, сошел на плот. Словно искра сверкнула и зажглась решительность: вон отсюда, с острова! До каких же пор тут быть? Я не опозорю пионеров, не предам человеческую благодарность… Пусть живут, пусть...

Волны отлива, как перо, понесли меня с плотом. На первых же десятках метров от берега океанские волны злобно карали меня, заплескивая за тот безрассудный поступок. А я до сих пор еще не уверен, что совершил преступление.

Ну, вот так я до утра уже не видел нашего островка. Утро и солнце дали мне направление, а весло и решимость приближали к континенту. Уже на второй день вечером я его увидел, как мечту, в туманных далях над волнами. Радость, и раскаяние, и жажда жить разом овладели мной. Но в океане сильнейшим становится последнее — жажда жить!

Когда где-то на рассвете третьего дня меня подобрали португальские рыбаки, я еще не потерял ни сознания, ни свободы. Но это была еще большая пытка! Голодный, обессиленный трехсуточной борьбой за жизнь, я соврал своим спасителям: сбит в бою, спасаюсь с какого-то острова. Я не хотел быть неблагодарным по отношению к своим человечным врагам. Я врал и, как видите, до сих пор всем вру, не сознался никому о пионерах.

Но сколько можно? До каких пор я должен мучиться совестью за подаренную мне жизнь? Неужели за девяносто два дня я не проявил той благодарности в сизифовом труде по перетаскиванию им катера? Катера моего же государства!..

Итак, как патриот, я, наконец, решил: должен заявить о катере, выполнить свой долг перед государством!..