Иван Ле - Кленовый лист

Эффект чрезвычайный. Лужинский надеялся на него, но это превзошло его ожидания. Горн бросил сигарету в урну и подошел к Лужинскому, расталкивая газетчиков. Обнять почему-то не решился, но как-то по-панибратски схватил за обе руки выше локтей.

— Давно из Варшавы, как там?.. — забрасывал вопросами скучающий «герой». Даже ответов не ожидал. Наскоро как-то огрызнулся от толпы газетчиков, махнув им рукой, и обратился только к Лужинскому. — Знаете что: сегодня меня выписывают отсюда. Переезжаю в номер отеля, потому что на родину в строй пока не могу вернуться — надо хлопотать: я же интернированный. А им, — летчик оглянулся на газетчиков, которые пытались сфотографировать его, — я уже столько всего наговорил, что и сам не пойму, где кончается правда и начинаются приключения Гулливера.

Смех аса подхватили газетчики, толпясь на выходе. Засмеялся и «капитан Лужинский», как представил он себя летчику. Когда проходили через веранду, Лужинский попросился встретиться «солидно», чем вызвал искреннюю улыбку летчика. Искренее рукопожатие подтвердило эту дружескую договоренность.

«Очень хорошо!» — констатировал в мыслях Лужинский. Фразу Горна: «где кончается правда и начинаются приключения Гулливера...» — несколько раз повторил, идя уже на вечернее свидание с асом. Внутренний голос подсказывал, что и правда кончалась именно там, где ее нужно было скрыть летчику от постороннего любопытства. Не так уж прилично для солидного аса участвовать в похищении детей у матерей!

И почувствовал, что от этого подозрения вздрогнул. А что если это только фантазия отчаявшегося в успехе искателя? Какие горькие, на этот раз уже катастрофические разочарования!

Так и зашел в гостиницу, задумавшийся в разгадывании аса. Впервые на этой земле здесь внимательно проверили у него документы. Как хорошо, что не фальшивые документы мисс Гревс, а в какой-то степени свои он использовал в этом случае. Несколько раз клерк, очевидно переодетый полицейский, сам себе сказал: «Станислав Лужинский-Браге». Чувствовалось, что фамилия его вполне устраивала, но при ней «Станислав» никак не укладывалось в натренированной на фамилиях чужаков голове полицейского.

— А-а, — наконец, осенило полицейского, и он улыбнулся: — Поляк, эмигрант?

— Польский немец, пожалуйста. Но теперь только эмигрант, вы правы, — засмеялся Лужинский, принимая документы из рук полицейского.

Даже сам не совсем был уверен, что обязательно надо было добавлять так интимно это «сейчас». К счастью, полицейского вполне удовлетворила и случайная фраза. Он пропустил Лужинского в пятьдесят шестой номер, бережно записав против номера в справочнике «Польский немец Лужинский».

Летчик Ганс Горн показался ему на этот раз каким-то задумчивым красавцем. Серая в едва заметную крапинку, хорошо сшитая пара подчеркивала не только широкие плечи мужественной фигуры, но и манеры воспитанного, абсолютно гражданского человека. Только какая-то болезненная худощавость до сих пор оставалась от потери крови еще при ранении, когда был сбит в воздушном бою. И сам он, неизвестно по какой причине, смутился, даже зарумянились его бледные, похудевшие скулы, когда посмотрел в глаза гостю.

— Простите, господин Горн, мою назойливость, но должен кое-что...

— А мне все ясно: вы не корреспондент, не газетчик. Я это понял еще с вчерашней короткой встречи, — перебил Горн, достаточно гостеприимно здороваясь посреди комнаты.

Что ему ответить, как поступить? Такой встречи Лужинский не предусматривал. Не так встречала его мисс Гревс, и легче ему было лукавить с ней.

— Что надо сказать, господин Горн, мне трудно что-то скрывать от вас, потому что пришел на эту встречу я с чистыми помыслами. Конечно же, в той ситуации вчера меня захлестнула, как говорится, волна импровизаций, — оправдывался Лужинский, выискивая какие-то средние формы между правдой и требованиями предосторожности для дела.

— Майн гот! — дружно и, казалось, совершенно искренне воскликнул Горн. — Оставим это, будем считать, что мы квиты! Вы уже завтракали, выпили наше традиционное берлинское кофе?

— Благодарю. В этом случае, если быть точнее: должен был бы выпить наше краковское, прошу покорно.

Какое-то озорство вдруг подтолкнуло Лужинского на такую вызывающую откровенность. Тут бы можно было назваться и варшавянином. Но это произвело впечатление. Ведь теперь летчик не мог предполагать, что это простое свидание земляков. Его гость прибыл из Варшавы или даже из Кракова специально для этой встречи по какому-то интригующему делу.