Виктор - Страшные Соломоновы острова

– Добрый вечер, бабушка. Испугали прямо,– поздоровался я, приходя в себя. – А не подскажете нам, есть ли тут объезд какой-нибудь?

Старушка смешливо сощурила выцветшие глазки.

– А чего хошь скажу, милай. Чего ни спросишь. А только ведь забыл, поди, чего поспрошать хотел? Потом-то локотки кусать кинешься, а только поздно будет. Ну да ничего. Локотки – они для того и придуманы.

Ее горохом рассыпающийся говорок звонко перекатывался в черепной коробке и абсолютно не давал возможности сосредоточиться на какой-то отдельной мысли. А старушка не переставала бубнить.

– Ты не майся, не майся. Правильно вы все задумали. От большой напасти себя убережете. А тебе, соколик, и о себе еще подумать надобно. С весны, поди, из рук все валится-то?

Я недоуменно потряс головой.

– А ты не тряси башкой-то как мерин стоялый. А лучше ту вещичку, что по весне из землицы поднял, отнеси-ка назад, где взял, да и прикопай поглубже. Негоже ей на свет появляться-то. Великая в ней сила таится. Злая. Много беды наделать может. Она тебя, милок, и точит. А прикопаешь – все помаленьку и наладится. Верно тебе говорю, – дробно тараторила бабуля.

Спохватившийся Димыч мерно загудел:

– Бабуль, а чего это ты нам тут загадки загадываешь? Знаешь дорогу – скажи. А нет, так и на том спасибо.

Старушка озорно подбоченилась, глядя на нашего штурмана.

– Ой, силен. Ой, могуч. Ничего не боишься. Хороший какой, го-ордый. Спина прямая. А только тут ведь как – или ты гордыню сломаешь, или она тебя. Будет, будет тебе урок. Вижу. А там уж как сложится. Но ты ведь боли не боишься? Правда, она разная бывает, боль-то. Ну да ладно, выпутаешься.

Димыч нахмурил брови.

– Чего-то ты мать, того... Это с чего ради мне гнуться? Как умею – так и живу.

– А ежели поклон земной, к примеру, отбить сподобишься? А спина-то и не гнется. А? Ты подумай, подумай, милок. Время есть пока, – и бабулька просеменила к немцам. Остановилась перед девушкой, замерла. – Хелена, говоришь? Смешная-я... Ты, девонька, прикидывай поменьше, а больше сердечко слушай. Оно не обманет. Бабушка твоя послушала и тебе дорогу верную указала. В детках наше счастье, в детках. Мужики – они что, вечно воюют где-то, пропадают. А нам деток растить надо. В любви зачатых и любовью согретых, – осыпала она своими скороговорками Хелю и повернулась к Дитеру.

– Ну что, горемыка, думаешь, спрятался? Думаешь, никто не видит, оно и ладно? А от себя-то куда убежишь? Маманька-то любила тебя, звала... А померла одна. Плакала. Простил бы ты ее, сынок. В прощении – сила. И покой. Вижу, плохо тебе. От того и хворюшка приключилась. Погибельная. Доктора – они что, им правду говорить совесть не велит. А весны-то тебе и не увидать. Ну да ладно, помогу. Ты ведь и не жил еще совсем. Разве ж это жизнь была? Так, брел куда вели, как бычок на привязи. Только смотри у меня, не оплошай. Я ведь не от каждого смертушку-то отвожу. Понял, как дышать полной грудью, так и дыши, – она подошла к замершему немцу и ткнула его сухонькой щепотью в правую грудь. – Вот так оно и ладно будет, – и обернулась к нам.

– Ехать вам надобно, ребятки, раз к утру в городе быть хотите. А только все равно не успеть вам. Ну да ладно, совсем заболтала вас, старая. Езжайте уж.

Мы как завороженные побрели к машине. Наши тени послушно втянулись в салон, я завел двигатель, приоткрыл окошко и, трогаясь, спросил запоздало:

– Откуда ты такая взялась, бабуля?

Она, семеня вдоль дороги, прочастила неохотно:

– Откуда, откуда... Любопытный какой. Оттуда. От дедушки. Каждому дедушке, милок, своя бабушка полагается. Не знал? И не казнись ты, не майся за те полшажка, не сделанные в дальних горах. Не трусость то была – мудрость древняя. Она тебя и отвела тогда от края. Есть в тебе эта искорка. Береги ее. Пригодится еще не раз. Вижу. Езжай давай.

И я тронул газ, разворачиваясь и набирая скорость.

Вслед нам донеслось:

– И прекратите мне старика спаивать. Ишь, взяли моду... Он же только зимой в себя приходить начинает. Прям как дети малые...

Мы ехали молча, пытаясь переварить услышанное. Я на секунду обернулся. Дитер слепо уставился на грязные потеки на стекле. По лицу его текли слезы. Хеля, съежившись, забилась в уголок, выставив перед собой сцепленные в замок пальцы...

Я вспомнил.

Задыхаясь от ощущения неизбежной потери, резко ударил по тормозам, в два приема развернул «Ниву» и понесся обратно. Димыч уколол меня понимающим взглядом и промолчал.

Через минуту мы вновь стояли на том же месте. Вокруг, насколько хватало глаз, на обоих берегах – никого.