Виктор - Страшные Соломоновы острова

– Мать моя женщина! Вот это оклад! – ахнул он, нависая над книгой. – Это что же за рыбку мы выловили?

Я обдумывал варианты и наконец решился.

– Слушайте, ее нельзя открывать. Сами понимаете – древнючая бумага, свет... Загубить можем.

Народ робко, но запротестовал. Хеля озвучила волю большинства:

– Ну давайте в одном месте попробуем открыть, чтобы хотя бы попытаться узнать, что мы нашли. Я же не доживу до города, просто умру от любопытства. Вы сможете разобраться в старом русском языке?

– А хрен его знает, – чистосердечно признался я. – В датах еще попробую, а в тексте – вот так сразу, с кондачка... Вряд ли. Там же почти все без огласовок, предложения – через раз без пауз. В общем, так. Если открывать, то первую или последнюю страницу. Там должны быть даты и что-то типа оглавления... надеюсь, – раздираемый противоречивыми желаниями, капитулировал я. – Так, Хеля. Готовь фотик, прицеливайся в книгу, я попробую открыть начало и конец. Как только открою, ты делаешь три снимка каждой страницы. Локтями упрись в капот, чтобы руки не дрожали. Дитер, делаешь то же самое, только видео. Понял? Димыч, поищи, во что ее упаковать потом. Наши непромокайки сгодятся, еще скотч и маленький рюкзачок. Нож дай. И поживее, ребята. Ну нельзя так с ней, понимаете?

Народ засуетился, озабоченный приготовлениями. Вскоре все было готово. Немцы встали прямо перед книгой, нацелившись на нее своими смартфонами, а я чуть сбоку. Подумав, снял перчатки. Выдохнул и обушком лезвия подцепил серебряную доску обложки, помогая себе кончиками пальцев левой руки.

Нехотя приподнялась доска, открывая титульный лист. Я впился взглядом в открывшуюся страницу, пытаясь определить, из чего она сделана. Защелкали-зажужжали фотики.

– Все. Готово, – отчеканила Хеля.

Я медленно опустил обложку, перевернул книгу. Мы, уже гораздо увереннее, повторили процедуру. Тщательно упаковав находку, убрали ее в салон и стали рассматривать фотографии. Получилось великолепно. Немцы завороженно любовались приоткрывшей свои странички тайной, а мой взгляд выискивал даты. Масло в голове начинало закипать, но общая картинка уже вырисовывалась. Решительно забрав у Хели ее мобилу, я попросил у всех минуточку внимания.

– Значит, так. Излагаю свою версию, – состыковывая остатки пазлов в голове, начал я. – Это не бумага, а пергамент. То есть рукопись. Рукопись на дорогущем пергаменте, тем более в таком окладе – баснословно дорогая вещь по тем временам, и заказывать ее после возникновения печатного станка – идиотизм. Значит, выпущена она до изобретения печати. Шрифт старославянский. Значит, книга – русская.

Дальше. Иван Федоров открыл свою типографию в тысяча шестьсот лохматом году. То есть наша находка изготовлена раньше. Далее. Светской литературы в те годы, да еще в рукописях, не существовало на Руси в принципе. Как и любой другой, в общем-то. То есть это церковная книга. С огромной долей вероятности – Библия или Евангелие. Судя по объему, во всяком случае. Рукописных изданий этих книг в мире – по пальцам пересчитать, а то, что мы ее нашли, не лезет ни в какие ворота. Этого просто не может быть.

Дальше. Поскольку мы на Вологодчине, то, скорее всего, это новгородская рукопись. Пока мне ничего в голову, кроме Геннадиевской Библии, не приходит. Хотя она вроде как на бумаге написана. Это самый конец пятнашки. Мрак. Давайте, мы с Димычем спокойно поищем дату.

Ребята притихнув, кивнули. Я забрал дитеровскую мобилу и, всучив ее другу, обозначил цель поиска.

– Значит, так. ВРП-шные полушки помнишь? – Димыч, обидевшись, разинул было пасть, но я вовремя спохватился. – Извини. Значит, ищем «ящерицу»– знак тысячи. Потом группу из трех-четырех букв. Сверху, возможно, «шлагбаум». Моя – первая страница, твоя – последняя. Поехали!

И мы сунули носы в дисплеи.

– Есть! – рыкнул Димыч и ткнул мне в лицо своей мобилой.

Я впился глазами в экран и зашевелил губами.

– Так. Ящерица, «зело», «ферт», какая-то зюзя и «добро». – Мой лоб не просто сморщился, а напоминал зад престарелого шарпея. – Дата, понятно, от сотворения мира. «Зело» – это шесть, зуб даю, «ферт» – пятьсот, а дальше, хоть убейте, не знаю. То есть шесть тысяч пятьсот какой-то год.

Я вспотел. Димыч парил рядом как загнанный локомотив. Считал он гораздо быстрее меня.

– Минус, грубо говоря, пять тыщ пятьсот, получаем десятый век с хвостиком. То есть одиннадцатый век. Вилы, – прохрипел он.

– Вилы, – подтвердил я обреченно.