Уилбур Смит - Власть меча

Он с усилием отбросил сомнения, стряхнул их, как лошадь стряхивает со шкуры мух, и подозвал Манфреда. Он отвел мальчика в глубину ущелья и там, где их не могли слышать другие, объяснил сыну, что их ждет впереди. Он говорил с ним как с равным.

– Все, ради чего мы работали, у нас украли, Мэнни, – не в глазах закона, но в глазах Бога и естественной справедливости. Библия позволяет нам получать воздаяние у тех, кто обманывал и предавал нас: око за око, зуб за зуб. Мы отберем то, что у нас украли. Но, Мэнни, англичане сочтут нас преступниками. Нам придется скрываться, бежать и прятаться, а они станут охотиться на нас, как на диких зверей. Мы будем выживать только благодаря своей храбрости и уму.

Манфред нетерпеливо переминался с ноги на ногу, сверкающими глазами глядя в лицо отцу. Все это звучало чрезвычайно романтично и возбуждающе, и он гордился доверием отца, который обсуждал с ним такие серьезные вопросы.

– Мы пойдем на север. В Танганьике, Ньясаленде или Кении много хорошей пахотной земли. Многие из нашего Volk уже переселились туда. Конечно, нам придется сменить имя, и мы никогда не сможем вернуться сюда, зато начнем новую жизнь на новой земле.

– Никогда не вернемся? – Манфред изменился в лице. – А как же Сара?

Лотар не обратил внимания на этот вопрос.

– Может, мы купим хорошую кофейную ферму в Ньясаленде или на склонах Килиманджаро. На равнинах Серенгети еще есть большие стада диких животных. Мы будем охотиться и работать на ферме.

Манфред покорно слушал, но лицо его затуманилось.

Как сказать? Как он может сказать: «Папа, я не хочу уходить в чужую землю. Я хочу остаться здесь»?

Он долго лежал без сна, когда все остальные уже храпели и костер догорел до угольев, и думал о Саре, вспоминал ее бледное лицо эльфа, залитое слезами, и горячее худое маленькое тело под одеялом рядом с ним. «Она мой единственный друг». Его вернул в действительность странный и тревожный звук. Он доносился снизу, с равнины, но, казалось, расстояние не способно было лишить его грозной силы.

Отец негромко закашлялся и сел, спустив одеяло до пояса. Ужасный звук повторился, поднявшись до немыслимого крещендо и утихнув чередой глубоких рыков, как предсмертный рев умирающего чудовища.

– Что это, па?

Волоски на шее Манфреда встали дыбом, кожа зудела, словно он обстрекался крапивой.

– Говорят, даже самый храбрый человек пугается, когда впервые слышит этот звук, – тихо ответил отец. – Это охотничий рев голодного калахарского льва, сынок.

На рассвете, когда они спустились с холма и вышли на равнину, Лотар, шагавший впереди, вдруг остановился и подозвал Манфреда.

– Ты слышал голос, теперь можешь посмотреть на след.

Он наклонился и коснулся отпечатка лапы размером с суповую тарелку, глубоко вдавленного в мягкую почву.

– Старый maanhar – одинокий, старый раненый самец. – Лотар провел по очертаниям отпечатка. В последующие месяцы Манфред не раз увидит, как он это делает. Отец всегда касался следа кончиками пальцев, словно извлекал из него тайны. – Посмотри, какие гладкие, стертые ступни и как он ходит, перенося тяжесть на задние лапы. Бережет переднюю правую, искалеченную. Ему трудно находить пищу. Может, поэтому он держится близко к ранчо. Скот убивать легче, чем диких животных. – Лотар протянул руку и снял что-то с нижней ветки колючего куста. – Вот, Мэнни. – Он положил на ладонь Манфреда клочок жесткой рыже-золотой шерсти. – Он оставил для тебя прядь из своей гривы.

Лотар встал, перешагнул через след и повел всех вниз по орошаемому старыми артезианскими скважинами широкому углублению, где росла густая зеленая трава высотой по колено. Здесь они встретили первые стада скота, горбатого, с подгрудками, свисающими почти до земли, лоснящегося в лучах раннего солнца.

Жилой дом ранчо стоял на самом высоком месте за источниками, на плантации экзотических фиговых деревьев, вывезенных из Египта. Это был старый колониальный германский форт – наследие войны 1904 года с гереро, когда всю территорию охватило восстание против расширяющегося немецкого господства. Даже черные племена бандель и нама присоединились к гереро, и потребовалось 20 тысяч белых солдат и расходы в 60 миллионов, чтобы подавить мятеж. К этой цене нужно добавить две с половиной тысячи убитых немецких офицеров и солдат и 70 тысяч мужчин, женщин и детей из племени гереро, расстрелянных, сожженных и погибших от голода. Число жертв составило почти семьдесят процентов всего племени.