Александр Дюма - Цезарь

– Теперь стреляйте, сколько захотите! ни одна стрела не достанет нашего генерала, пока все мы не падем вокруг него и прежде него.

И все вместе, тесно прижавшись друг к другу, они начали подвижной и почти непроницаемой из-за щитов массой отступать к Синнакам.

Сурена с тревогой заметил, что вокруг Красса остались практически только солдаты тяжелой пехоты, со щитами; наибольшая легковооруженная часть армии, не имевшая этого защитного оружия, была перебита; а щиты, хоть и не могли защитить от ударов чудовищных стрел, все-таки ослабляли их силу. Скучившись таким образом, римляне являли собой как бы гигантскую черепаху с железным панцирем, которая хоть и медленно, но все же двигалась, шаг за шагом приближаясь к горной цепи. Он понял, что как только он подступит к этим горам, его основная сила, конница, окажется бесполезной; он видел, что боевой пыл его парфян развеивается, и у него не было ни малейшего сомнения, что когда опустится ночь, римлянам удастся покинуть равнину, и они будут спасены.

И тогда варвар снова прибегнул к хитрости, которая всегда удавалась ему так же хорошо, как и действие силой.

Парфяне умышленно позволили сбежать нескольким пленникам, всячески притворяясь, что они преследуют их и стреляют в их сторону.

Перед этим парфяне по приказу своего предводителя говорили в присутствии этих пленников, что римляне ошибались, когда думали, что царь Ород хочет вести с ними войну на уничтожение; что напротив, ничто не было бы для него так почетно, чем дружба и союз с римлянами, если бы он только мог поверить в эту дружбу и союз, и что если Красс и Кассий добровольно сдадутся, с ними, разумеется, будут обращаться гуманно.

Итак, пленники спаслись, и сумели, убежав от тех, кто гнались за ними и пускали в них стрелы, присоединиться к своим товарищам, с которыми они поделились всем тем, что слышали. Их велели привести к Крассу, и они повторили ему сказку, сочиненную суреной.

А тот, следя за ними взглядом, увидел, как они достигли расположения римлян, и, заметив движение, которое началось с их прибытием, остановил наступление.

Затем он ослабил тетиву своего лука и двинулся спокойным шагом в сопровождении старших своих офицеров в сторону Красса, протягивая к нему руку и приглашая его встретиться с ним. Солдаты, завидев эти миролюбивые демонстрации, притихли, и услышали голос вражеского генерала, который говорил:

– Римляне, царь заставил вас испытать его мужество и мощь против его воли, и потому лишь, что вы пришли искать его в самую глубь его государства; и теперь он желает доказать вам свое милосердие и кротость, отпустив вас целыми и невредимыми.

Поскольку эти слова были в полном согласии с тем, что рассказывали пленники, римляне встретили их с большой радостью.

Но Красс качал головой и не хотел снова доверяться парфянам. До сих пор любые переговоры с ними таили в себе какую-нибудь ловушку и какую-нибудь ложь, и он не видел ни одной причины, по которой парфяне могли бы так неожиданно и так невероятно изменить свое поведение.

Тогда он созвал на совещание своих офицеров, высказываясь за то, чтобы отказаться от этого предложения, каким бы соблазнительным оно ни казалось, а главное, за то, чтобы, не теряя ни минуты, начать отступать в горы, как вдруг громкие крики его солдат прервали это совещание.

Они тоже собрали свой совет и решили, что их главнокомандующий должен пойти к сурене, как сурена пришел к нему, и принять все предложения, которые были ему сделаны. Красс хотел воспротивиться их желанию; но это уже было больше, чем желание, это была воля. Крики и брань начали прорываться наружу и взвились над озлобленной толпой.

Красс был предатель, Красс был трус; он отдавал их врагу, с которым сам не смел даже пойти поговорить, когда этот враг явился к нему безоружным.

Римский полководец настаивал, прося их подождать только один день и обещая им, что уже завтра они будут в безопасности в горах.

Но эти отчаявшиеся люди дошли до предела своих сил и терпения; они не хотели ничего слышать. Они стучали и гремели своим оружием, чтобы заглушить его слова, переходили от брани к угрозам и кричали – те же самые люди, которые только что сказали, что враг доберется до их генерала только тогда, когда все они умрут за него, – кричали, что если Красс не спустится к сурене, они схватят его и отдадут ему сами.

Луч надежды на спасение ослепил их и лишил разума. Наконец, Красс сказал, что он готов сделать то, что требует от него армия; но прежде чем зашагать в сторону парфян, он громко обратился к своим воинам: