Александр Дюма - Цезарь

Бедная Республика! она и в самом деле нуждалась в защите.

Оппозиция трибуна была задушена усилиями богатых и аристократических сословий. Закон, о котором просил Помпей, прошел; оба чрезвычайных трибунала были разрешены, и против зачинщиков волнений были выдвинуты три обвинения: одно – в насильственных действиях, – к ним было отнесено убийство Клодия и поджог Гостилиевой курии и базилики Порция; другое – в грабежах; и третье – в подкупе избирателей.

Народ избрал квезитором [50]в суде по обвинениям в насилии и грабежах Л. Домиция, а в суде по обвинению в подкупе голосов – А. Торквата. – Квезитор, как указывает его название, был одновременно тем, что у нас называют судебным следователем и имперским прокурором.

Обвинение в насилии и грабежах на суд вынес старший из Клодиев, Аппий Клодий. Вот как звучало это обвинение: [51]

«В третий консулат Гнея Помпея Великого, единственного консула, за восемь дней до апрельских ид (6 числа нашего месяца апреля), перед лицом квезиторов Домиция и Торквата Аппий Клодий заявляет, что в соответствии с законом Помпея о насильственных действиях он обвиняет Т. Анния Милона и утверждает, что названный Милон за три дня до последних февральских календ (20 января) приказал убить Клодия в харчевне Копония, что по Аппиевой дороге. В связи с этим он просит, чтобы в соответствии с законом Помпея Т. Анний Милон был приговорен к лишению его воды и огня».

Это означало ссылку. Напоминаем, что римский гражданин не мог быть осужден на смертную казнь.

Домиций записал имена обвинителя – Аппия Клодия, и обвиняемого – Анния Милона, и назначил им явку в суд за 6 дней до апрельских ид (8 апреля). Таким образом, Милону было отпущено десять дней, чтобы он мог подготовить свою защиту.

Слушание, как обычно, проходило на Форуме, в трибунале претора, между Священной дорогой и каналом. Оно начиналось с первого дневного часа, то есть с 6 часов утра.

Можно было подумать, что в ночь с 7 на 8 апреля никто в Риме спать не ложился, настолько площадь была заполнена народом, когда первые лучи солнца только-только показались из-за гор Сабины.

Это живое море за ночь поднялось с мостовой площади до ступеней храмов, которые казались скамьями амфитеатра, специально приготовленными для зрителей; а затем со ступеней до самых коньков их крыш, и не было ни одной кровли, которая не была бы покрыта этим морем любопытных, волнующимся, как несжатое поле на ветру. Люди сидели и на крыше тюрьмы, и на храмах Фортуны и Согласия, и на Табулярии, и на стенах Капитолия, и на базилике Павла, и на базилике Аргентария, и на арке Януса, и на арке Фабия, и на Грекостазе – и так до самого Палатинского холма.

Понятно, что три четверти этих зрителей не могли ничего слышать в точном смысле этого слова; но для древних римлян, как и для современных итальянцев, видеть было то же самое, что слышать.

В шесть с половиной часов утра глашатай вышел на трибуну и вызвал обвинителя и обвиняемого.

И тот, и другой появились почти одновременно.

Появление Милона было встречено глухим ропотом, и не только потому, что это было появление убийцы Клодия: Милон, презрев принятые обычаи, не отпустил ни волосы, ни бороду, – впрочем, за восемь дней они вряд ли бы заметно отросли, особенно волосы, – и был одет в элегантную светлую тогу, вместо темной и рваной одежды, как было положено в таких случаях.

И он отнюдь не выглядел смиренным и удрученным, каким обычно в Риме обвиняемый представал перед судом.

Сопровождавшие его друзья и родственники своими печальными лицами и разорванными тогами являли разительный контраст с ним.

У него было шесть адвокатов, во главе которых шагал Цицерон, оратор защиты. Обвинитель, обвиняемый и защитники заняли свои места.

Затем Домиций велел принести шарики, на которых были написаны имена всех граждан, включенных в составленный Помпеем список; он сложил все эти шарики в корзину, и потом не глядя вытянул оттуда восемьдесят один шарик, по числу судей, назначенных законом Помпея.

Граждане, которые были внесены в список, ожидали в специально отведенном для них месте; каждый из них выходил, по мере того, как выкликали его имя, и занимал свое место в амфитеатре, если только он не называл какой-нибудь уважительной причины, чтобы отказаться от участия в процессе.

Когда суд был сформирован, квезитор привел судей к присяге. Сам он не присягал, поскольку не был судьей, выносящим приговор: он был следователем, руководителем прений, счетчиком голосов и вершителем закона.