Александр Дюма - Цезарь

Обычно прения открывали речью обвинителя, а затем заслушивали свидетелей, которых он вызывал; но на этот раз процедурой управлял закон Помпея, который предписывал начать с выступления свидетелей. Итак, сначала суд выслушал свидетелей.

Слушания продолжались с семи часов утра до четырех часов пополудни. Ко второму часу глашатаи возвестили, что свидетели сказали .

На эту первую формальность ушел весь первый день.

Толпа уже начала расходиться, когда Минуций взбежал на трибуну, крича:

– Граждане, завтра здесь будет решаться судьба подлого злодея Милона. Закрывайте же свои харчевни и приходите сюда все, чтобы убийца не избежал справедливого возмездия!

– Судьи! – вскричал в свою очередь Цицерон, – вы слышали! Этих людей, которых Клодий вскормил грабежами и вымогательствами, призывают прийти завтра сюда и вынести за вас ваше решение! Пусть же эта угроза, столь бесстыдно брошенная вам в лицо, подвигнет вас обойтись со всей справедливостью с гражданином, который ради благополучия честных людей всегда пренебрегал угрозами разбойников, какими бы они ни были.

Все разошлись под ужасающий шум.

Как вы прекрасно понимаете, эту ночь обе стороны провели с толком. Красс, который днем не показывался, с наступлением сумерек развел бурную деятельность.

Чтобы поддержать свою популярность, он объявил себя на стороне Клодия. Он пошел сам к самым высокопоставленным из судей; он позвал остальных судей к себе; он раздавал деньги полными горстями, он ручался за клодианцев, наконец, он повторил и даже превзошел все то, что было сделано, когда против самого покойного было выдвинуто обвинение.

Назавтра, за три дня до апрельских ид, когда суд должен был завершить разбирательство, все харчевни, как и призывал накануне Минуций, были закрыты.

Поскольку Помпей опасался, что возможны не только оскорбления, но и прямые насильственные действия против членов трибунала, он разместил вокруг Форума и на ступенях храмов свои войска; так что со всех сторон сияли латы, мечи и копья, отражая солнце.

Суд был словно опоясан железом и огнем. Ко второму дневному часу, это значит, к семи часам утра, судьи заняли свое место, и глашатай потребовал тишины. Когда все судьи были вызваны, квезитор в свою очередь потребовал тишины. Когда тишина установилась настолько, насколько этого можно было требовать от такого большого скопления народа, слово дали обвинителям.

Ими были Аппий Клодий, его младший брат Марк Антоний и Валерий Непот.

Они говорили в течение двух часов, которые были им отпущены законом. – Римские трибуналы ввели эту мудрую меру предосторожности, которую не признают наши суды: ограничивать время, в течение которого адвокаты могут говорить.

Милон позаботился о том, чтобы доставить Цицерона в своих носилках. Мы уже говорили, что Цицерон был не очень смелым человеком. Накануне толпа осыпала его оскорблениями; его назвали грабителем и убийцей; дошло до того, что ему крикнули, будто он сам посоветовал совершить это убийство.

– Me latronem et sicarium abjecti homines et perditi describerunt , сказал он в своей речи в защиту Милона.

Одним словом, предосторожность Милона оказалась полезной, пока они пробирались по улицам; но когда они прибыли на Форум, и когда Цицерон увидел солдат Помпея, окружавших его, и самого Помпея в кругу избранной гвардии и с правительственным жезлом в руках, и его ликторов, стоявших рядом с ним на ступенях храма Сатурна, Цицерон начал волноваться.

После выступления обвинителей настал его черед говорить. Цицерон поднялся, провел рукой по лбу, тяжело вздохнул, обвел печальным и умоляющим взглядом судей и толпу, опустил глаза на свои руки, стиснул пальцы и, как бы захваченный обуревавшими его чувствами, начал дрожащим голосом свою речь.

Но при первых же словах клодианцы прервали его злобными выкриками и бранью.

Тогда Помпей, который поклялся до конца сохранять беспристрастность, приказал прогнать возмутителей спокойствия с Форума ударами меча плашмя; а поскольку эта операция проходила не без борьбы и оскорблений, несколько человек было ранено, а двое убито; это отчасти восстановило спокойствие.

Цицерон возобновил свою речь. Но удар уже был нанесен; несмотря на рукоплескания друзей и родни Милона, несмотря на возгласы: «хорошо! очень хорошо! превосходно! великолепно!», которые достигали его ушей, он оставался слабым, растерянным, окоченевшим – недостойным себя, наконец.