Александр Дюма - Цезарь

«Так что, говорит Плутарх, его нетерпеливое стремление к смерти не могло остаться незамеченным, хотя он не говорил об этом ни слова».

Поэтому он успокоил, как смог, сенаторов, и, чтобы выполнить до конца свой долг, отправился к Тремстам. Те поблагодарили его за оказанное им доверие, и попросили его направить их в их действиях, но сообщили ему, что решение уже принято.

Это решение заключалось в том, чтобы послать депутатов к Цезарю.

– Увы! – сказали они ему, – мы не Катоны, и среди всех нас не наберется добродетели на одного Катона; снизойди же к нашей слабости. Направив посольство к Цезарю, мы, прежде всего, будем просить у него милости для тебя. Если же ты не поддашься нашим мольбам, – что ж, мы не примем пощады и для нас самих, и будем сражаться из любви к тебе до последнего вздоха.

Но то ли потому, что Катон не испытывал большого доверия к пунической верности, то ли потому, что он не хотел утащить за собой в бездну столько людей, он с большой похвалой отозвался об этом благом намерении; но одновременно он посоветовал им отправить послов к Цезарю как можно скорее, чтобы спасти свои жизни.

– Но только, – добавил он с печальной улыбкой, но твердо, – ничего не просите для меня. Это побежденным пристало взывать с мольбой к победителю; это виновным пристало выпрашивать прощение. Что же до меня, то я не только всю жизнь не знал поражений, – я и сегодня еще победитель, потому что у меня есть великое преимущество перед Цезарем – честность и справедливость. В действительности он сам пленен и повержен, потому что сегодня, наконец, всем стали очевидны его преступные замыслы и коварные козни против его отечества, которые он прежде отрицал.

Триста только того и хотели – оказаться принужденными; так что по настоянию Катона они приняли решение покориться Цезарю.

Дело было тем более срочное, что Цезарь уже шагал на Утику.

– Хорошо! воскликнул Катон, услышав эту новость; похоже, что, по крайней мере, Цезарь считает нас за мужчин.

И потом, обратившись к сенаторам:

– Давайте же, – сказал он, – некогда терять время, друзья мои; следует обеспечить ваше отступление, пока конница еще в городе.

И он в тот же миг отдал приказ запереть все ворота, кроме тех, что вели в гавань, распределил корабли между беглецами, проследил, чтобы посадка происходила без путаницы, предупредил суматоху, без которой почти немыслимо поспешное бегство, и распорядился выдать тем, кто был беден, бесплатную провизию на все время путешествия.

Тем временем поступило известие, что в поле зрения появилась другая часть армии Сципиона; эта другая часть состояла из двух легионов, которыми командовал Марк Октавий.

Марк Октавий разбил лагерь примерно в полулье от Утики, и оттуда послал спросить у Катона, как он собирается уладить с ним вопрос о начальствовании над городом.

Катон пожал плечами, ничего не ответив посланнику; но, повернувшись к тем, кто стоял рядом с ним:

– Стоит ли удивляться, сказал он, что наши дела в таком отчаянном положении, если властолюбие не оставляет нас даже на краю бездны?

Между тем Катона известили, что конники уходят, и что, уходя, они грабят граждан, отнимая у них деньги и ценности в качестве трофеев.

Катон тут же бросился на улицу и побежал туда, где творились грабежи. У первых же, кто попался ему на пути, он вырвал из рук добычу, которую они уже захватили.

Остальные, устыдившись своего поведения, побросали остальную добычу сами, и убрались прочь, покраснев от смущения и опустив глаза.

Когда его друзья сели на корабли, а конники были выдворены из города, Катон собрал народ Утики, призвал их поддерживать доброе согласие с Тремястами, и ни в коем случае не восстанавливать друг против друга их общего врага. Затем он вернулся в порт, бросил прощальный взгляд на своих друзей, которые уже выходили в открытое море, обнаружил в гавани своего сына, который притворился, будто согласен отплыть вместе со всеми, но все же остался в порту, поздравил его, вместо того чтобы побранить, и отвел его домой.

В доме Катона в качестве близких людей жили три человека: стоик Аполлонид, перипатетик Деметрий и молодой человек по имени Статилий, который похвалялся непоколебимой силой духа, и утверждал, что при любых обстоятельствах он не уступит в невозмутимости и стойкости даже самому Катону.

Эти притязания ученика-философа вызывали у Катона улыбку, и он говорил двоим остальным:

– Это наш удел, друзья мои, исцелить этого юношу от спеси, и вернуть его невероятно раздутое самомнение к его истинным размерам.