Александр Дюма - Цезарь

– Если бы Катон, как вы все полагаете, собирался умереть, он не стал бы требовать, чтобы я перевязал ему руку.

Между тем вернулся Бут. Его задержали в прихожей, чтобы сообщить ему новость, которая наполнила весь дом ликованьем. И он тоже, как и все остальные, решил, что все их опасения напрасны. Тогда он вошел к Катону.

– А! – сказал тот, – я с нетерпением ждал тебя.

– Я пришел, – ответил Бут.

– Ты был в гавани? ты все разузнал?

– Да.

– Так что же?

– Все отплыли, кроме Красса, которого задержали какие-то дела; но через минуту он уже взойдет на корабль.

– А погода?

– Дует сильный ветер, и на море ужасный шторм; настоящая буря.

– О горе! – сказал Катон, думая о тех, кто сейчас в море.

И затем, через мгновение:

– Возвращайся в гавань, – сказал он Буту; – посмотри, не остался ли кто-нибудь, и если вдруг понадобится моя помощь, извести меня.

Бут вышел.

Когда начали петь петухи, то есть где-то уже к утру, Катон снова ненадолго задремал. Он ждал возвращения Бута. Бут вернулся и сообщил ему, что в окрестностях гавани все совершенно спокойно.

Тогда Катон велел ему уйти и закрыть за собой дверь спальни; отослав его, он снова улегся в постель, – поскольку он поднимался, чтобы встретить Бута, – как будто собирался мирно провести в ней остаток ночи.

Но едва дверь за Бутом закрылась, Катон достал свой меч и вонзил его в себя чуть пониже ребер; но опухшая рука и боль, которую она ему причиняла, помешала ему нанести себе достаточно уверенный удар, чтобы смерть настигла его немедленно.

Борясь с этой смертью, которая все не приходила, но послала вместо себя боль, Катон упал со своего ложа на пол, и опрокинул доску для черчения геометрических фигур.

На шум, вызванный падением доски, рабы, которым было поручено бодрствовать у дверей его спальни, громко завопили.

Сын и друзья Катона тут же бросились в его спальню.

Они увидели, что Катон лежит на полу, залитом кровью; его внутренности почти полностью вывалились из тела, но он был еще жив, и его еще не потускневшие глаза были широко распахнуты. Тогда они громкими криками позвали Клеанта; тот сразу примчался.

За это время они подняли Катона и снова положили его на постель.

Клеант осмотрел рану: она была ужасна, но внутренности не были повреждены, так что он подал знак не терять надежды. Затем он вправил его внутренности обратно в рану и зашил ее.

Все это происходило, пока Катон был в забытьи. Но вскоре он пришел в себя, и по мере того, как чувства возвращались к нему, он осознавал, что с ним случилось. И тогда, придя в ярость оттого, что он еще жив, он со страшной силой оттолкнул врача, снова разодрал рану, растерзал внутренности руками и испустил дух.

Весть об этой смерти распространилась с ужасающей быстротой. Едва о ней успели узнать домочадцы, все Триста, разбуженные посреди ночи, уже были перед его домом. Через мгновение весь народ Утики собрался там.

Были и громкие крики, и невнятные восклицания. Все в один голос называли Катона благодетелем и спасителем, единственным свободным и единственным неодолимым человеком, хотя в это же самое время стало известно, что Цезарь уже всего в нескольких милях от Утики. Но ни желание угодить победителю, ни стремление заключить с ним договор, ни взаимные распри и раздоры не могли ослабить уважение, которое они испытывали к Катону. Они покрыли его тело самыми дорогими тканями, устроили ему самые пышные похороны, и, не имея времени сжечь его и собрать его прах, они погребли его на берегу моря, в том самом месте, где во времена Плутарха еще можно было видеть статую Катона с мечом в руке. И только выполнив этот свой последний прискорбный долг, они занялись собственным спасением и спасением своего города.

Катону было сорок восемь лет.

То, что сообщали о приближении Цезаря, было правдой. Узнав от тех, кто приходил к нему сдаваться, что Катон и его сын остались в Утике, и вроде бы не собирались покидать ее, он рассудил, что эти люди с сердцами стоиков обдумывают какие-нибудь замыслы, которые он не мог постигнуть; и поскольку он, в конце концов, питал к Катону глубокое уважение, он приказал шагать как можно скорее к Утике; как тут ему пришли сообщить о том, что Катон умер, и о том, как он умер.

Цезарь с видимой мукой выслушал рассказ об этой ужасной агонии; затем, когда посланец закончил свое повествование:

– О Катон! – воскликнул Цезарь, – ненавистна мне твоя смерть, потому что и тебе было ненавистно принять от меня спасение!