Александр Дюма - Цезарь

«Подобно тому, – говорит Плутарх, – как некоторые тела быстро вбирают тепло, и так же быстро отдают его, и остывают, стоит только удалить их от огня, так и этих людей согревало присутствие Катона. Пока Катон был у них перед глазами, пока он говорил с ними, он ободрял и воодушевлял их; но когда они оказались предоставлены своим собственным размышлениям, страх, который внушал им Цезарь, вытеснил из их сердца все благоговение перед Катоном и его нравственной красотой».

И вот что стали говорить эти люди:

– А в сущности, кто мы такие, и кому мы отказываемся покориться? Разве не в Цезаре заключается сегодня вся мощь Рима? Ни один из нас не может назвать себя ни Помпеем, ни Сципионом, ни Катоном. Мы просто торговцы, у которых нет другой славы, кроме честного имени; мы не занимаем никакого места в политике, и не стремимся к этому. Почему же получается, что в то время, когда все люди уступают страху и проявляют покорность даже больше, чем следует, мы, ничтожные, выбираем это время, чтобы сражаться за свободу Рима, и намереваемся в безумном ослеплении выступить из Утики войной против того, от кого Катон и даже великий Помпей бежали, отдав в его руки мировую империю? Что мы делаем? Мы освобождаем наших рабов, чтобы сражаться против Цезаря, хотя мы сами – жалкие невольники, и у нас нет другой свободы, кроме той, которую Цезарю будет угодно предоставить нам. Очнемся же от этого помрачения, осознаем, кто мы есть на самом деле, и, пока еще есть время, обратимся к великодушию победителя, и пошлем к нему просить о снисхождении к нам.

И заметьте, что так говорили самые умеренные из них; другие ничего не говорили, но только и ждали случая схватить сенаторов и выдать их Цезарю.

Таким образом, самыми порядочными из этих достойных торговцев, которые в мирное время сочли бы позором не выполнить честно своих обязательств, были те, кто мечтал только о малодушии.

Катон знал людей, с которыми он имел дело; поэтому он не захотел подвергать Юбу и Сципиона опасности, нависшей над сенаторами и, между прочим, над ним самим; – так как ничто не доказывало, что в том случае, если Цезарь сделает выдачу Катона одним из условий своего снисхождения к ним, они не выдадут его, как только что предлагали выдать других. – Поэтому он написал им обоим, чтобы они держались подальше от Утики.

Именно тогда Сципион решил отправиться в Испанию, а Юба – вернуться в свою столицу.

Мы уже знаем, что случилось с ними обоими.

Тем временем, – уже после тех конников, которые, как мы видели, разграбили мимоходом Утику и согласились удалиться, только унося с собой по сотне сестерциев от Катона и еще сотне от Суллы, – один отряд конницы, довольно внушительный, пришел под стены Утики искать себе убежища.

Наученный грабительскими повадками первых, Катон закрыл перед ними ворота города. Они отрядили к нему троих из их числа.

Одни хотели отправиться к Юбе, другие просились присоединиться к Катону, и три посланника получили задание посоветоваться с Катоном, что же им делать. Наконец, среди них была еще третья партия, которая, зная, что жители Утики – сторонники Цезаря, страшилась войти в город. Поэтому они спрашивали Катона, не будет ли ему угодно выйти к ним.

Но Катон был в том же положении, что и Данте во Флоренции, когда он, вынужденный послать кого-нибудь в Венецию, вопрошал: «Если я останусь, кто пойдет? Если я пойду, кто останется?»

В конце концов, он поручил Марку Рубрию остаться вместо него и проследить за Тремястами. Сам он взял с собой сенаторов, вышел с ними из города, и явился на совещание.

В его отсутствие Марк Рубрий должен был принимать заявления о даровании свободы рабам, обращаться со всеми по-доброму и никого не неволить.

Офицеры конного отряда ждали Катона с нетерпением. Они ясно чувствовали, что в этом человеке заключена их последняя надежда. Он же, со своей стороны, сильно рассчитывал на них.

Он заклинал их сделать выбор между Катоном и Юбой в пользу Катона; между Римом и Замой – в пользу Рима. Особенно пылко он призывал их сплотиться вокруг сенаторов, которые если и не были вещественной силой, то представляли собой власть. Они могли бы войти вместе с ним в Утику, город с могучими стенами, который непросто было бы взять штурмом, город, обеспеченный продовольствием и оружием на несколько лет, и держаться в нем против Цезаря, подобно Марселю, который, не имея всего этого, все же выстоял.

Сенаторы обратились к ним с теми же мольбами, и даже прослезились; офицеры отошли, чтобы поделиться всем сказанным со своими солдатами.