Александр Дюма - Цезарь

Ожидая их решения, Катон с сенаторами уселись на какой-то холмик.

Едва они расположились там, как увидели всадника, который мчался к ним во весь опор: это был Марк Рубрий. Он сообщил им, что Триста взбунтовались и взбудоражили весь город, поднимая жителей на восстание.

Этот мятеж был гибелью для сенаторов; они тут же начали жаловаться и умолять Катона. – В этой страшной буре Катон был единственной путеводной звездой, остававшейся ясной и чистой, и каждый потерпевший крушение стремился к ней.

Он отправил Марка Рубрия обратно в Утику, поручив ему сказать от его имени Тремстам, что он просит их дождаться его, Катона, возвращения, прежде чем принять какое-либо окончательное решение.

Марк Рубрий ускакал.

Тем временем офицеры вернулись.

– Нам нет нужды, – сказали они, – поступать на жалованье к Юбе или становиться нумидийцами, даже если предположить, что мы последуем за Юбой; пока же нами будет командовать Катон, нам не страшен и Цезарь. Но нам кажется опасным запираться в городе с его жителями, народом пуническим, а значит, вероломным. Их преданность вызывает у нас сомнения; на этот час они спокойны, – офицеры не знали того, что только что рассказал Рубрий; – но как только Цезарь появится, они помогут ему напасть на нас или выдадут нас ему… Так что если Катон желает, чтобы мы поступили под его начало, он должен отдать нам город Утику, чтобы мы могли сделать с ним все, что захотим; и мы ни в коем случае не скрываем от него, что именно мы намерены с ним сделать: мы выгоним или перебьем всех жителей до последнего; только тогда мы сможем считать себя в безопасности за этими стенами.

Именно такое предложение, – Катон и сам сознавал это, – должны были выдвинуть люди, которые заботились о своей безопасности. Оно было разумным, но оно было варварским.

Тем не менее, Катон со своей обычной невозмутимостью, что он посовещается об этом с Тремястами, и вернулся в город; но по его возвращении Триста сбросили маски; они убедились в пристрастиях жителей города, и решительно, непреклонно и бесповоротно заявили, что не будут воевать с Цезарем. Некоторые даже предложили вполголоса, что было бы неплохо взять сенаторов под стражу и держать их до прибытия Цезаря; но Катон никак не отреагировал на это мнение, сделав вид, что не расслышал его; а быть может, будучи несколько тугим на ухо, он его и вправду не услышал.

Тут ему пришли сказать, что конники уходят.

Это была новая беда. Он боялся, как бы Триста не позволили себе какого-нибудь насилия над сенаторами, если конники уйдут; поэтому он посреди совета поднялся, вышел, вскочил на лошадь и бросился следом за конниками.

Те, казалось, были счастливы увидеть его; они встретили его бурным ликованием и позвали спасаться вместе с ними.

Катон покачал головой; у него на этот счет было принято другое решение. Со слезами на глазах, простирая к ним руки, он умолял их придти на помощь сенаторам; а когда они, несмотря на его мольбы, все-таки тронулись в путь, он даже ухватился за поводья их лошадей и потянул их к себе, чтобы повернуть их обратно в Утику.

Наконец некоторые из них сжалились и уступили; так что он даже добился от них согласия остаться здесь еще на один день, чтобы обезопасить бегство сенаторов.

Поэтому он привел их вместе с собой в город, и разместил одних у ворот, а других в крепости.

Триста испугались. Они тут же послали к Катону просить, чтобы он пришел к ним; но сенаторы, со своей стороны, обступили его и умоляли не покидать их, заявляя, что отпустить Катона, их спасителя и заступника, означало бы отдать его в руки злодеев и предателей.

«И тогда, говорит Плутарх, все до единого, кто был в Утике, признали величайшую нравственную высоту Катона, и воспылали к нему великой любовью и восхищением; потому что никогда в его поведении не было замечено ни капли искусственности или притворства».

Это великое самоотречение Катона, это его полнейшее равнодушие к себе и безмерная преданность другим происходили оттого, что он уже давно принял решение убить себя. Чем выше он парил над этой жизнью, которую собирался покинуть, тем более остро и мучительно он переживал за тех, кого собирался оставить на милость земных бурь.

Так что прежде чем осуществить свой мрачный замысел, он решил позаботиться о спасении помпеянцев, какими бы они ни были, и затем уже, выполнив этот долг, остаться наедине с самим собой и своим побежденным духом, и лишить себя жизни.