Александр Дюма - Цезарь

Но центурион взял слово, не назвав Сципиона императором:

– Я благодарю тебя, – сказал он, – я, твой пленник, – за то, что ты предлагаешь мне жизнь и свободу. Я охотно принял бы от тебя эти две драгоценные вещи, если бы я мог сделать это, не совершая преступления.

– Не совершая преступления? – повторил Сципион.

– Разумеется, – сказал центурион; – разве не было бы для меня преступлением выступить в бою против Цезаря, после того как я сражался за него более двадцати лет, и поднять меч на моих же собственных храбрых товарищей, ради которых я так часто рисковал жизнью?… Так что я прошу тебя, Сципион, не принуждать меня к этому. Если ты хочешь испытать свои силы, позволь мне выбрать десять человек из числа твоих пленников, и я берусь сразиться с любой из твоих когорт по твоему выбору! И тогда по исходу нашего боя ты сможешь судить об исходе всей войны.

Этот вызов привел Сципиона в ярость, и он приказал, чтобы центурион и все пленники старше тридцати пяти лет были убиты; приказ был выполнен незамедлительно.

Что же касается остальных, – то есть Тациды, Консидия и тех, кто был взят в плен одновременно с ними, – то Сципион даже не позволил привести их пред свои очи, и распределил их в разные корпуса своей армии. Цезарь узнал об этих событиях, и пришел в такое отчаяние, что разжаловал капитанов своих галер, которые крейсировали перед Тапсом для обеспечения безопасности караванов.

Где-то в это же время Цезарь впервые узнал, что такое самум.

Однажды ночью, к началу второй стражи после захода Плеяд, разразилась ужасная буря; ветер нес с собой тучи песка и камней, так что на лагерь обрушился настоящий каменный град; для солдат Сципиона, у которых было время построить шалаши, где они могли укрыться, это был пустяк; но это было настоящее бедствие для солдат Цезаря, которые почти каждую ночь разбивали лагерь на новом месте, и у которых не было свободного времени, чтобы построить себе жилища попрочнее; несчастные метались, словно безумные, пытаясь заслониться от урагана своими щитами; но их отрывало от земли, переворачивало и уносило вихрем.

Это была ужасная ночь, которая была почти равносильна разгрому; все запасы продовольствия были погублены, все костры погасли, а воздух был так насыщен электричеством, что – чудо, которое привело солдат в ужас – острия копий пятого легиона полыхали огнем.

Два или три месяца истекли, а Цезарь все не мог подвести неприятеля к решающему сражению. Наконец, когда прошло три месяца с тех пор, как Цезарь собрал почти все свои войска, когда он употребил достаточно времени на то, чтобы упражнять их в схватках со слонами, которых он велел для этой цели привезти из Италии, так что и лошади, и всадники научились храбро противостоять натиску этих животных, однажды ночью он снял лагерь и, совершив один из тех переходов, которые только он один умел совершать, 4 апреля он явился установить осаду вокруг города Тапс.

Тапсом управлял Вергилий; это был один из лучших легатов Помпея; он имел под своим командованием хороший гарнизон; но было очевидно, что если его атакует вся армия Цезаря, он не сумеет выдержать удара.

Так что Сципион был поставлен перед выбором: либо бросить на произвол судьбы одного из своих лучших военачальников, либо рискнуть дать решающее сражение. Он рискнул дать сражение. Он выступил на помощь городу и встал двумя отдельными лагерями. С учетом лагеря Юбы, это составляло три лагеря.

Цезарь трудился над линией обложения города. Он узнал, что произошло, увидел врага, оценил свое положение, велел прекратить работу, приказал отложить кирки и взяться за оружие, оставил проконсула Аквену с двумя легионами охранять лагерь и двинулся на врага.

Через час обе армии были построены. Одна часть неприятельской армии стояла наизготовку, тогда как другая трудилась над рытьем рвов; она была впереди от них, со слонами по обоим крыльям.

Цезарь расположил свои войска тремя линиями, разместил второй и десятый легион на правом крыле, восьмой и девятый – на левом, а остальные пять – в центре, и прикрыл фланг сражения лучниками, метателями из пращи и пятью когортами, предназначенными для того, чтобы сдерживать натиск слонов. Затем он обошел ряда пешком, напомнил своим старым солдатам об одержанных победах, призвал остальных не отставать от них в храбрости, и затем вдруг остановился в нерешительности, бледный и дрожащий.

Цезарь почувствовал начало приступа ужасного недуга, которому он был подвержен, – эпилепсии. В тот же миг он был окружен своими легатами, которые умоляли его не упускать такого случая, и спрашивали у него пароль. Прерывающимся голосом он сумел выговорить слово удача , которое тут же пронеслось по всему фронту сражения. Затем, чувствуя, что все его усилия побороть болезнь напрасны, и что припадок неминуем, он запретил вступать в бой.