Александр Дюма - Цезарь

Как только стало известно, что в Руспине находится действительно он, депутации к нему посыпались со всех сторон, и многие высокопоставленные личности явились в его лагерь.

Все они жаловались на ужасную жестокость неприятеля. Эти жалобы ранили разом и милосердие, и гордость Цезаря; так что он потребовал от претора Аллиена и от Рабея Постума отправить ему, без всяких отсрочек и отговорок, остаток войск, которые он имел на Сицилии, написав ему, что он не может позволить, чтобы Африку истребили у него на глазах, и предупреждая их, что если они запоздают хотя бы на месяц, прибывшие подкрепления не найдут здесь ни одного целого дома.

Сам же он подолгу сидел на бугре на морском берегу, обратившись взглядом к Сицилии, и ожидая это подкрепление, прибытие которого положило бы конец его бездействию.

Не видя, чтобы что-то появлялось на горизонте, он время от времени возвращался в лагерь, окапывался новыми рвами, укреплялся новыми валами, возводил все новые форты до самого моря, как для того, чтобы защитить свою армию, так и для того, чтобы занять своих солдат каким-нибудь делом.

Сципион, со своей стороны, дрессировал слонов, располагая метателей из пращи двумя группами, одна из которых метала камни в своих чудовищных союзников, а другая гнала их вперед, когда они хотели, напуганные этим гранитным дождем, обратиться в бегство; но давалось это с большим трудом, – говорит спорный автор Войны в Африке , – поскольку даже самый хорошо обученный слон может в бою принести вред как недругам, так и друзьям.

Одновременно Сципион в ожидании римских проскрипций развлекался несколькими убийствами.

Вергилий Петроний, его легат, правивший в Тапсе, увидев, как шторма треплют корабли Цезаря, которые растерянно плавали туда-сюда вдоль берега, не зная толком, где они находятся, – Вергилий Петроний вооружил лодки и баркасы, наполнил их лучниками и ринулся в погоню за этими кораблями-бродягами.

Не раз его лодки и баркасы были отброшены; но однажды ему удалось захватить большое судно, на котором находились два молодых испанца, оба трибуны пятого легиона, чьих отцов Цезарь сделал сенаторами, и один центурион из того же легиона, по имени Салиен.

Пленников препроводили к Сципиону, который тут же приказал, чтобы их предали смерти по истечении трех дней, чтобы у них было время помучиться агонией.

Когда настало время казни, старший из двух молодых людей попросил только одного – чтобы его убили первым, и он не испытывал бы мук, видя, как у него на глазах убивают его младшего брата.

Поскольку он обращался к солдатам, а не к Сципиону, его просьба была удовлетворена.

Об этих жестокостях было известно в лагере Цезаря, и его сердце обливалось кровью от боли. Но хотя он был достаточно силен благодаря своим защитным укреплениям, – из которых, впрочем, главным был его гений, – чтобы не бояться, что Сципион нападет на него в его лагере, он не был уверен, из-за малочисленности его войск, что сумеет раздавить своего врага с одного удара в случае решающего сражения.

И, тем не менее, каждый день Сципион выходил из своего лагеря и являлся вызывать его на бой, выстраивая напротив цезарианского лагеря свои войска в боевом порядке; он оставался так пять или шесть часов, а затем, с наступлением вечера, возвращался в лагерь.

Через восемь или десять дней подобных упражнений, убедившись, что Цезарь трепещет перед ним, он дошел до того, что приблизился к укреплениям Цезаря на расстояние в сто шагов, со своими слонами во главе и со всей своей армией, растянувшейся позади них гигантским фронтом.

Но Цезарь не позволял раздразнить себя ни этими демонстрациями, ни угрозами, которыми они сопровождались; он возвращал, без тени смущения или волнения, тех из своих солдат, которые покидали лагерь, отправляясь за фуражом, за деревом или купать лошадей, и приучал их смотреть на врага с высоты валов и отвечать на его угрозы свистом и улюлюканьем.

Что же касалось его самого, то он настолько хорошо знал, что его не посмеют атаковать в лагере, что он даже не трудился подниматься на укрепления, а отдавал все приказы, лежа в своей палатке; – что вовсе не мешало ему каждый день отправляться посидеть на том бугре над берегом, торопя своими молитвами и вздохами прибытие подкрепления – такого долгожданного!

Дважды или трижды в жизни такого человека, как Цезарь, обязательно случаются такие периоды, когда его удача или неудача уже не могут идти дальше, и тогда непременно должен произойти перелом: к худшему, если положение хорошее, или к лучшему, если положение плохое. В эту минуту положение Цезаря было таким скверным, что хуже оно стать уже не могло; неминуемо должно было наступить улучшение.