Александр Дюма - Цезарь

Вот первое из них:

Антоний, трибун пропретор, шлет привет Цицерону, императору!

«Если бы я не любил тебя, и гораздо больше, нежели ты хочешь поверить, меня не тревожил бы один слух, который о тебе здесь распространился, и который я полагаю совершенно ложным. Но так как я привязан к тебе сверх меры, я считаю себя вправе прислушиваться к слухам о тебе, даже самым беспочвенным.

Неужели ты намерен отправиться за море, ты, кому так дороги твой Долабелла и твоя Туллия, ты, кто так дорог всем нам, что, клянусь Геркулесом! твое достоинство и твои убеждения для нас едва ли не важнее, чем для тебя самого.

Я надеюсь убедить тебя, что, за исключением Цезаря, я ни к кому больше не питаю такой любви, как к тебе, и, насколько мне известно, нет никого, на чью преданность Цезарь рассчитывал бы больше, чем на твою.

Так что я умоляю тебя, мой дорогой Цицерон, сохранить для себя полную свободу действий; берегись того, кто уже проявил к тебе такую неблагодарность, и не последуй за этим неблагодарным ради того, чтобы бежать как враг от человека, который так тебя любит и хочет видеть, настолько он дорожит тобой, обладателем власти и почестей.

Я посылаю тебе это письмо с Кальпурнием, моим большим другом, чтобы ты знал, как близко к сердцу я принимаю все, что имеет отношение к твоему здоровью и славе!»

В тот же день, как мы уже сказали, Цицерон получил второе письмо от Цезаря, которое ему принес Филотим.

Цезарь, император, шлет привет Цицерону, императору!

«17 апреля.

Бояться нечего, не правда ли? и ты не из тех людей, которые поступают необдуманно; и, тем не менее, взволнованный людской молвой, я рассудил, что следует написать тебе. Во имя нашей дружбы, не связывай судьбу с пропащим делом! Ты не одобрял его, когда наше положение было равным; теперь же, отказываясь встать на сторону успеха, ты не только оскорбишь дружбу, но и нанесешь вред самому себе. Разве все не складывается благоприятно для меня? разве все не обернулось неудачно для них? Ведь ты не станешь присоединяться к делу, которое было таким же, когда ты отказался участвовать в их замыслах; похоже, что я, сам о том не подозревая, совершил что-то, весьма достойное осуждения, потому что ты не мог сделать для меня ничего более тяжелого, чем сделать что-то для моего врага. Так поберегись же покидать Италию! я взываю к твоей дружбе; мне кажется, я имею на это право. Да и что больше приличествует честному и миролюбивому мужу, достойному гражданину в данных обстоятельствах, чем быть вдали от гражданских раздоров? Некоторые из людей, которые думали так, не могли этому следовать из-за чувства страха или сомнений во мне; но ты, ты знаешь всю мою жизнь, ты можешь спросить меня обо всех моих действиях, ты уверен в моей дружбе; – что ты можешь сделать лучшего, чем остаться в стороне от всякой борьбы? В путь, к Риму!»

Вся эта настойчивость не имела успеха: в начале июня Цицерон покинул Кумы, и 11 числа он писал из порта Кайета своей жене Теренции, что сильнейшая рвота желчью положила конец недомоганию, которое удерживало его на земле, и что он просит ее совершить, с присущими ей благоговением и ревностью, жертвоприношение Аполлону и Эскулапу.

Как же он боялся скомпрометировать себя, этот бедный Цицерон! даже перед богами, поскольку он уже не отделял Аполлона от Эскулапа, как он не отделял Помпея от Цезаря.

Первые вести, которые получены от него после этого письма, датированы февралем 706 года от основания Рима, за сорок семь лет до Рождества Христова. Цицерону шел шестидесятый год.

Последуем же за Цезарем в Испанию; – не беспокойтесь, одной или двух глав нам хватит на всю эту войну; кампания и вправду не будет долгой: она продлится, я думаю, недель шесть.

Цезарь начал с того, что перешел Альпы. Тот самый Домиций Агенобарб, который хотел отравиться в Корфинии, и которому он, Цезарь, сохранил жизнь и предоставил свободу действий, поспешил присоединиться к Помпею, как Цезарь и предвидел в письме к Цицерону. Затем он объединил семь бригантин, нагрузил их своими собственными солдатами, набранными на его землях, и пустился вместе с ними в плавание к Марселю.

Помпей, со своей стороны, прежде чем покинуть Рим, отправил домой, к их семьям, нескольких юношей-марсельцев, которые под его покровительством завершали в Риме свое образование, и поручил им сказать их родителям, что он просит их, в память об услуге, которую он им оказал, не предпочесть былых благодеяний новым.