Александр Дюма - Цезарь

– Неужели, скажете вы, он бросит на произвол Домиция, человека столь значительного, когда у него самого в распоряжении тридцать когорт?

О! да; он бросит его, мой дорогой Аттик, или я сильно заблуждаюсь. Его страх неописуем. Он думает только о том, чтобы бежать!..»

Так и написано: Nihil spectat nisi fugam!

Вот таков этот человек, с которым, по вашему мнению, я должен связать свою судьбу. Я знаю, что вы так думаете. Ну что же, я вижу, от кого мне бежать; к несчастью, я не вижу, за кем мне последовать.

Я произнес, говорите вы, памятные слова, когда сказал, что предпочел бы быть побежденным с Помпеем, чем победить с другими.

Да, но с тем Помпеем, каким он был, с тем Помпеем, каким он по крайней мере казался, а не с этим Помпеем, который бежит, не зная ни куда, ни почему, который бросил все, чем мы обладали, который покинул отечество и готов покинуть Италию. Я сказал это? ну что ж; тем хуже! Что сделано, то сделано. Я побежден.

Впрочем, я никогда не привыкну ни видеть все эти вещи, которые я никогда бы не счел возможными, ни следовать за человеком, который отнял меня у моих близких и у меня самого.

Прощайте! я в подробностях извещу вас о том, что будет дальше».

Хотите знать, что было дальше? Читайте:

«Помпей отыскался.

О позор! о несчастье! поскольку, по мне, настоящее несчастье только в позоре; он забавлялся, возвеличивая Цезаря, и вот теперь он внезапно начинает бояться его и не хочет мира никакой ценой.

Но в то же время он, сказать по правде, совершенно не готовится к войне.

Вот он оставил Рим: он потерял Пицен по собственной вине, он позволяет загнать себя в Апулию, он собирается в Грецию; и никому ни слова прощания, ни единого объяснения по поводу столь важного и столь неожиданного решения.

Но вот ему пришло письмо от Домиция.

Он пишет тогда консулам: похоже, что чувство чести просыпается в нем.

Вы полагаете, что герой, вновь ставший самим собой, воскликнул:

– Я знаю, чего требуют долг и честь. Какое мне дело до опасности, если справедливость на моей стороне!

Полноте! прощай, честь! герой уже в пути, он спасается, он уже на пути к Брундизию. Говорят, что Домиций и все, кто были с ним, узнав об этом, сдались тому.

О скорбное дело! Я завершаю свое письмо: боль не дает мне продолжить его. Жду вестей от вас».

Как видите, Помпей нашелся: он бежит в сторону Брундизия.

О! вот он уже в Брундизии, то есть в самой крайней точке Италии. Взгляните, он пишет оттуда Цицерону:

Гней Великий, проконсул, Цицерону, императору!

«Получил ваше письмо; я рад за вас, если вы в добром здравии. В том, что вы мне говорите, я вновь узнал вашу старинную преданность Республике. Консулы прибыли к армии, которая у меня находится в Апулии; я заклинаю вас вашей достойной восхищения любовью к отечеству, которой вы никогда не изменяли, присоединиться к нам, затем, чтобы мы совместными решениями могли оказать помощь Республике в ее бедственном положении.

Следуйте Аппиевой дорогой и презжайте в Брундизий как можно скорее».

И он продолжает называть себя Гнеем Великим!

Ведь я говорил вам, дорогие читатели, что Помпея сильно преувеличивают. Стоит ли говорить, что Цицерон не был единственным, кто думал и гворил, что Помпей глупец и трус.

Помпей трус! какое нелепое словосочетание! но чего вы хотите? я взялся показать вам великих людей в домашнем платье; а с великими людьми все обстоит так же, как и с рагу из зайца: чтобы подать вам великого человека, мне нужен великий человек.

Посмотрим дальше; на этот раз Цицерону пишет Целий.

«Скажи откровенно, видел ли ты когда-нибудь большего глупца, чем твой Гней Помпей? Вызвать такой страшный шум, такое великое потрясение, чтобы потом делать одни только глупости!

А наш Цезарь, напротив, какая мощь в действии и, главное, какая умеренность в победе! Доводилось ли тебе когда-нибудь читать или слышать о чем-либо подобном? Что ты на это скажешь? а как тебе показались наши солдаты, а? наши славные солдаты, которые в этой такой трудной местности, по такой холодной зиме, вышли в поход, словно на прогулку? Во имя Юпитера! что за молодцы!

Но как бы вы смеялись надо мной, если бы вы узнали, что в глубине души пугает меня во всей этой славе, к которой я совершенно непричастен! Об этом я могу сказать только при встрече. Все, что я знаю, это что он намерен вызвать меня в Рим, как только прогонит Помпея из Италии. Впрочем, полагаю, что к этому часу это уже сделано, если только Помпей не предпочтет быть осажденным в Брундизии.