Кэти Остлер - Карма

Он обращается к ней, но смотрит при этом на меня.

Но Майе не смешно. Она нервно сжимает в руке складки оранжевой ткани.

За барханами догорает день. Последние закатные лучи венчают их гребни кроваво-красной короной.

Майя сидит на земле у палатки. Руки ладонями вверх. Она поднимает и опускает их, словно делает приношение небу.

Я подставляю свои ладони под ее. Песок струйкой сыплется у нас между пальцев в складки ее сари.

С губ у меня сами собой срываются строки.

Нанак? – спрашивает Акбар.

Да.

Почитай еще. У тебя приятный голос.

Нет, хватит.

Не хочешь – как хочешь. Я, по-моему, помню, как там дальше:

Мы с Акбаром пристально смотрим друг другу в глаза, как звери, оценивающие силу противника. Кто первый не выдержит и дрогнет, тот проиграл.

Ветер гуляет по нашей стоянке и разгоняет тени. В пустыне тихо, только песок с шелестом осыпается по склонам барханов.

Я знаю, что нельзя, но все равно тру глаз. Глубже втираю в роговицу колючую песчинку.

Майя трогает меня за плечо. Касается кончиком пальца моего века. Придерживает, чтобы оно не закрылось.

Я чувствую на щеке ее дыхание. Мы терпеливо ждем, пока слезы наполнят глаз и вымоют из него песчинку.

Я просыпаюсь.

Наконец-то проснулся, Сандип, – говорит Акбар. – Что тебе такого снилось? А то ты всю ночь стонал, нам спать мешал.

Заткнись, Акбар.

Майя стоит на коленях. В руках у нее длинный кусок зеленой материи. Акбар показывает, как из этого куска свернуть тюрбан, который носят кочевники. На его несуразно большой голове сворачивается кольцами толстая змея.

Майя, – шепчет он. – Майя.

Руки у меня напрягаются, как готовая к выстрелу рогатка. Сами по себе сжимаются кулаки. Еще чуть-чуть – и я размозжу ему челюсть. Но тут я вижу лицо Майи. Что-то в нем переменилось со вчерашнего дня. В глазах пропала глубина. Они будто потухли.

И вместо того чтобы врезать Акбару по роже, я начинаю придумывать, как бы его получше уесть. Но не могу сложить нужные слова. Мозг словно бы отделился от тела.

Запихнуть бы ему в глотку этот дурацкий тюрбан. На большее моей фантазии не хватает.

Мы едем, отдохнем и снова в путь, – поет Акбар. – И так всю жизнь. Тот, кто живет в пустыне, на радость странствий обречен, а об ином забудь.

Это Руми? – спрашивает Бариндра.

Нет. Другой великий поэт, по имени Акбар. Неплохо он пишет, да? – (И при этом редкая скотина, разве нет?) – Сандип! – окликает меня Акбар. – Может, скрасишь нам путь еще каким-нибудь стихотворением?

Я отказываюсь. Да я в присутствии этого человека просто так рта не открою. Но про себя я повторяю строки персидского поэта аль-Халладжа:

Я украдкой смотрю на Майю. Ее взгляд устремлен в пустыню. Не на меня.

А что ты хотел, Сандип? – одергиваю я сам себя. – Она что, должна читать твои мысли?

Вот, я уже и думаю так, как говорит со мной Акбар.

Расскажи нам про себя, Акбар, – говорит Бариндра. – Чтобы время скоротать. Мы же о тебе ничего не знаем.

Да, Акбар, – добавляю я. – Кто ты вообще такой? И почему я тебя не встречал в Джайсалмере?

Потому что мы с тобой очень разные, Сандип. Я всегда сам по себе. А ты в толпе. Я изучаю музыку и литературу в часы, когда становятся длинными тени. А ты, как бродячая собака, жаришься на полуденном солнце. Торгуешься на рынке. Тянешь из туристов деньги, каких и близко не стоит твоя болтовня. А в свободное время охмуряешь девушек. Я, в отличие от тебя, Сандип, стараюсь наилучшим образом распорядиться дарами, которые получил от Бога.

Ах да, ты же у нас поэт. Без гроша, но богатый духовно. Воспеваешь мир, в котором не живешь.

Ну не всем же везет, как тебе, Сандип. Так, чтобы чудом спастись. Чтобы начать новую жизнь, лучше прежней.