Кэти Остлер - Карма

Как ты себя чувствуешь?

Чувствуешь. Чувствуешь. Я пытаюсь подпевать.

Лица женщины почти не видно на фоне яркого света позади. Но у меня получается рассмотреть переброшенную через плечо черную косу, голубое сари и кожаную сумку у женщины на боку.

Я доктор Парвати Патель. А тебя как зовут?

Когда она наклоняется надо мной, я слышу, как в стакан падают кубики льда. Это звенят золотые браслеты на ее тонких запястьях.

И тут я вспоминаю. У того человека были такие же тонкие и коричневые руки. Но украшали их только вздувшиеся голубые вены.

Наконец ты проснулась.

Ее ладонь касается моего лба. Я слышу собственный стон. Так стонут животные, когда им больно.

У тебя жар.

Жар? Я вдумываюсь в это слово, и оно кажется слишком легковесным, чтобы описать пламя, пылающее у меня под кожей. Я прикладываю к щеке тыльную сторону ладони.

(У меня есть мама, которая делает так?)

И я вспоминаю. Нет, у меня не просто жар. Я делаю глубокий вдох. Груди больно, как будто из-под ребер что-то вынули и там образовалась пустота.

Я знаю, что случилось в поезде. И на вокзале.

Ее тонкие губы плотно сжаты. Темные мешки под глазами.

Ты потеряла сознание, и тебя привезли сюда. Никто тебя здесь не искал.

Я смотрю мимо нее. Наружу ведет узкая дверь. Занавесь на ней, вздуваясь и опадая от ветра, играет вспыхивающими солнечными лучами.

Скажи, как тебя зовут. Скажи хоть что-нибудь. Пожалуйста. Я врач. Я хочу тебе помочь.

Занавесь вздрагивает. Мой голос улетает вслед за потревожившим ее порывом.

Говорят, ты не местная.

(Да, я покойница.)

Врач наклоняется совсем близко к моему лицу. Белков глаз у нее почти не видно – только большие круги радужной оболочки и длинные ресницы.

Откуда ты?

(Из преисподней.)

Но я отвечаю: J’habite a Elsinore. Je suis etudiante [11]. У меня с языка срываются фразы, которые вдалбливала нам мадам Кирби. Я, наверно, и правда в аду. С чего бы еще мне говорить по-французски?

Вид у врача озадаченный. Она морщит свой длинный изящный нос. Прикусывает нижнюю губу. Похоже, не понимает моего лепета.

Как тебя зовут? – снова спрашивает она на хинди.

Как меня зовут? По-французски? Среди мертвых? Но во рту само собой набухает и выдувается как пузырь: Майя.

Майя. Очень мило. Мне жаль, Майя, что тебе пришлось все это пережить.

Она опять дотрагивается до моего лба. Колокольчиками позванивают браслеты.

А ты знала, что многие мудрые люди предсказывали гибель госпожи Ганди? Говорят, и она сама знала, что с ней будет.

Ты богиня? – хочу я спросить ее. У нее такая идеальная кожа. Не коричневая, а смугловатая. Без изъянов и морщин. Ты Сарасвати [12]?

Разве можно уберечься от Судьбы? Она, крылатая, налетает из тьмы и уносит с собой наши души.

Она разговаривает как богиня.

Не бойся, Майя, со временем мир придет в себя.

Она встает. Ее сари шуршит, как листья осенью. Она как бы проплывает надо мной, похожая на взлетевшего в воздух яркого павлина.

Когда она выходит, пригнувшись под притолокой, занавесь тенью следует за ней. Я скоро вернусь.

Людей сжигают живьем, – выговаривают мои пересохшие губы. – Сжигают живьем, – шепчу я в последний раз.

Я понимаю: это не я разматывала тюрбан, связывала ноги, лила бензин, чиркала спичкой.

(И это не я обернула ей вокруг шеи оранжевое сари.)

Но я слышала крики о помощи и не сдвинулась с места.

(Я спряталась за дверью сарая и смотрела, как Майкл раздевает Хелен.)

Разве погасло бы пламя, если бы я накрыла его своим телом?

(А если бы я тогда сразу после школы пошла домой?)

Может, надо было умереть вместе с ним?

(Я же могла пойти с отцом. Не оставлять его одного.)

Получается, я напрасно ничего ей о себе не говорю?

Нет. Я не заслуживаю, чтобы меня нашли. И чтобы меня любили.

Пожалуйста, расскажи о себе, – упрашивает врач. – Где твоя мать, где отец, где твоя семья? Я хочу тебе помочь. Должны же родные знать, где тебя искать.

Бывает, что тебе совершенно нечего сказать другому человеку.

# 1. ТЫ ВСЕГДА ПРАВ. Поспорил, например, с родными, и они говорят, что все было не так, как ты говоришь, а ты им – раз! – и дневник, где все записано.