Кэти Остлер - Карма

Тогда все мы должны были умереть.

Мы не пытались спасти его и за это заслуживаем смерти.

– А может, это ты.

Что?

– Может, это ты открыл дверь?

– Да. Так и было. Я видел.

– Это он.

– Этот странный мальчишка. Точно он.

– Да-да, я тоже видела.

– Ты и открыл им дверь.

– Мы видели.

– Мы всё видели.

– Это был ты.

– Зачем вообще ты открыл дверь?

– И кто ты, в конце концов, такой?

Даже пописавшая крошка тычет в меня пальцем.

Это ты.

Хочется врезать им всем. Чтобы они кубарем летели через весь вагон.

Они что, не видят, что творится вокруг? Не видят, что чувство вины перерождается в ярость? Что ярость движет нашими мышцами? Что единственный способ спастись – свалить вину на другого?

Я кричу, прошу на меня не смотреть.

Оставьте меня в покое!

Но они не могут. Они обвиняют меня взглядами. Как и я, они застряли в том мгновении, когда глаза от страха перестают моргать, а кожа горит, как бумага.

Это ты открыл дверь.

Скажите же. Скорее.

Поезд еще только останавливается в Джодхпуре, а его уже обступают люди, жаждущие новостей.

Нью-Дели правда горит? Сколько народу погибло?

Они одиннадцать часов дожидались опаздывающего поезда и теперь, как ящерицы, липнут к раскаленному металлу вагонов. Заглядывают в зарешеченные окна. Руками, глазами, сердцами выискивают своих родных – не лишились ли те рук, глаз, сердец.

Где он?

Они барабанят по стенам вагонов.

Где Симар? Где Навджит? Где Равиндер?

Они ломятся внутрь.

Где Хардип?

Они вглядываются в лица тех, кто остались.

Что вы с ними сделали?

Поезд заполнен всего на две трети.

Что? Сожгли?

И снова поднимается вой. Их ничто не утешит. Непереносимые скорбь и печаль сливаются в одну ноту.

ай-яй-яй-яй-яй-яй-яй-яй

Сквозь пульсирующую массу тел и голов я пытаюсь протиснуться на платформу. В толпе чужие руки– ноги цепляются за мои. От напряжения ноют мышцы, но высвободиться не получается. Сдавленная со всех сторон, я впадаю в ярость.

– Где ты был?

– Это был ты?

Жар кинжалами пронзает побелевший воздух.

Я не жизнь.

Я не иллюзия.

Я – Богиня Смерти.

Я открываю глаза и подставляю их солнцу, чтобы его горячие лучи воспламенили в них ненависть. Пылающий ненавистью взор я обрушиваю на обступившую меня толпу.

Я мешаю в кучу слова. И языки. В проклятиях сливаются хинди, пенджаби и английский. Сейчас я воплощаю собой полную ужасов и боли историю этой страны.

Это очень легко – распотрошить любого из вас, проломить кулаком хлипкую грудную клетку. Мне ничего не стоит вырвать печень из ваших тощих животов.

Смотрите на меня. Смотрите, как навстречу вашей ненависти поднимается моя. Смотрите, как вы сгораете в пламени моего мщения.

Я со всей силы бью кулаком и попадаю по чему-то живому. Отвоевав себе лишний дюйм пространства, бью снова. Мужчина с невнятной бранью отступает на шаг. Еще удар. На этот раз в скулу. Освобождается еще немного места. Теперь можно действовать и ногами. Я пинаю всех без разбора. Люди разлетаются, как куры, освобождая мне проход.

Никто не хочет со мной драться. Мне дают уйти. Но тут меня вдруг оставляет воля.

Я молча стою посреди толпы и не могу двинуться с места. Не могу ни шагу сделать от этих женщин и мужчин, которые совсем скоро узнают, что их мужья, отцы, братья и сыновья остались в поле. И до сих пор тлеют там.

Я падаю ничком в узкий проход, который отвоевала своей яростью. Едва я касаюсь коленями земли, толпа смыкается надо мной, как края заживающей раны.

Меня топчут. Не дают сделать вдох, и я этому рада. Скоро я перестану наконец вдыхать запах чужой смерти – только моей собственной.

– Девочка?

– Не знаю. Волосы стриженые.

– Вдова вроде нас?

– Вдовы так не одеваются.

– Может, она фаранги [9] ? Из Англии?

– Кожа, смотрите, не светлее нашей.

– Значит, из Индии. И парень, а не девочка.

– Но такой красивый. Как кхоти [10].

Как ты себя чувствуешь?

Слова как песня звучат у меня в ушах.

Как ты себя чувствуешь?

Голос свежий и прохладный. Как ветерок. Его доносит откуда-то с далекого океана, на суше таких не бывает. Слова звучат тихо, но очень внятно. Говорит женщина.