Игнатий Дворецкий - Веранда в лесу

С а в е л и й. Сядь, Володька! Отдохнем и поделим. Хорошо на берегу. Ты сядь, жена потерпит, сильнее любить станет. Видишь, как людно на берегу? Кричат люди. Замечательно! (Смеется.) Тоскливо мне одному, понимаешь? Тоскливо, язви ее в душу!

Володя садится в сторонке, вежливо слушает.

Люблю я веселье, Володя! Люблю, когда много людей. Я бы тоже крикнул им в общий крик, да кричать нечего, не бываю нигде. (Встает взволнованно.) Смотри, утки плывут! Вот стервы! Совсем рядом, а бить не позволено, они знают, знают! Лёле бы утиный супчик сварганить, легкая пища! Лежит, лежит моя благоверная, неподвижно лежит. Кака у нее жизнь была, Володя? Никака! Мужа в войну убило, тачку на прииске гоняла, сторожем служила, дрова пилила наравне с мужиками. Ей бы только начинать жить, Володя! Совсем молодая. Ей ведь еще сорока пяти нету! Чо ты молчишь? Давай поговорим. (Садится.) Радио-то слушаешь, Володя? Ой, паря, я сильно политику люблю! Люблю слушать про разные страны, про наших товарищей, как они там всюду ездят, выступают. Приемник наш сломался, вот беда! Ты Харитонова не знал? Арап один. (Тихо, загадочно смеется.) В пятьдесят четвертом завхозом был у геологов, разругался, ушел, стал охотиться от артели, медведь у меня собаку задавил. Я того медведя потом ножиком запорол. Тут Харитонов и подвернулся. Собака у него была, всучил мне за полтораста рублей, а она больна оказалась, не может гнать зверя. Вот мошенник! (Кричит.) Петро! Где так долго? Тоскую по тебе!

Входит Ч у п и к о в с чемоданчиком.

Ч у п и к о в. Каждую осень путешествую, как закон. Инвентаризация имущества на лесных кордонах. Нужен ты мне.

С а в е л и й. Готов служить! (Володе.) Уходи. Надоел! Чо ее делить? Омуль тебе, омуль мне — и весь дележ.

Подхватив ведра, В о л о д я, улыбнувшись, уходит за Н е л е й.

Ч у п и к о в. Там у тебя вторая комната пустует, которая для приезжих оставлена?

С а в е л и й. Пустует! Раскладушка есть.

Ч у п и к о в. Может, Марину к тебе подселить? Мальчонку-то к себе в дом заберу. Холодно в магазине, отопления нет.

С а в е л и й. Согласен! Умная мысль. Присядь, Петро, присядь, будь другом. Ты Харитонова не знал?

Ч у п и к о в (присаживаясь на корточки) . Нет. А кто он? Чо?

С а в е л и й. Да ну! (Молчит.) Лёля моя спит, понимаешь, а я сижу тут. (Молчит, потом долго вглядывается в лицо Чупикова.) До чего ж ты рыжий, Петро! Как определить твои годы? Невозможно. Ты как себя чувствуешь вообще?

Ч у п и к о в. Как все.

С а в е л и й. Не в том дело! Побаливать все у меня стало. То в спине колотье, то ломота в руках, в ногах, а я сравниваю, ищу причину. (С усмешкой.) Рано бы! Пойдем к нам, Лёлю маленько развлечем, чаю напьемся.

Ч у п и к о в. Может, маленькую раздавим?

С а в е л и й. Лучше бы в другой раз, Петро. Чаю выпьем!

Свет уходит на кровать. Е л е н а Н и к а н о р о в н а сидит в рубашечке, трогает ноги, разглядывает. Савелий и Чупиков подходят. Она пугается, прикрывает рукой грудь.

Е л е н а Н и к а н о р о в н а. Кто там? Посторонние не заходите!

С а в е л и й (опешив несколько, тихо, удивленно необыкновенно) . Слышишь, как кричит интересно? А?

Ч у п и к о в. Чего интересного?

С а в е л и й. Нотки в голосе интересные. Вот так раньше на мужиков покрикивала, у мужиков у всех прямо холодок пробегал от ее криков! (Громко.) Это я, Лёля, я! Жди тут, Петро. (Поднимается к ней, стоит. Его удивляет ее поза.)

Е л е н а Н и к а н о р о в н а. Погляди. (Осторожно приподняв ногу, показывает.) Видишь? Ноги сёдни не пухлые. Отошли.

С а в е л и й (приближается, озабоченно изучает ногу. Словно не доверяя глазам, проводит рукой, поглаживает) . Справные у тебя ноги, Лёля, хорошие. (Кричит.) Слышь, Петро? Ноги-то у Лёли опали, опухоли совсем нету!

Ч у п и к о в (зычно) . Источник сильный! Один профессор приезжал с бородой, мылся в нем и пил, очень, сказал, помогло.

Е л е н а Н и к а н о р о в н а. Я ночь спала крепко, и в сон клонит.

С а в е л и й. К здоровью, Лёля. Спи, значит. На поправку пошло. Приляг, приляг! (Ласково, убежденно.) А вечером в источник! До победы будем лечиться! (Укладывает ее, закрывает одеялом.) Вздремни. (Спускается. Тихо.) Можно отметить, Петро! Надо отметить! (Находит рубль в кармане.) Возьмем! Счастливый у тебя глаз, Петро! Пошли. Пошли скорее! (Возбужденно уводит его.)

Огни гаснут, тьма наступает, начинается плясовая. В Давше нешуточное событие. На берег выходят В о л о д я с баяном, Н е л я, О к с а н а, М а р и н а, Ч у п и к о в, К е х а. Последним — Ш е с т е р н и к о в. Бьют в ладоши, смеются, кричат: «Мюселькеев! Эй! Мюселькеев, давай!» И он выходит навстречу в пляске, пляшет неистово, бормочет благодарности, плачет и смеется вместе со всеми. В пляс с ним пускаются М а р и н а и О к с а н а. Женщины поют нескладухи под общий хохот: «Ноги Лёлины опали, я стою, смотрю, как пень. Буду гладить эти ноги, буду гладить целый день». «Ох ты, Лёля, моя Лёля, я любуюся тобой. Мы обмоем твои ноги в сорок градусов водой». Когда же все шумно покинут берег, Шестерников останется, поглядит на слегка освещенную кровать и отвернется. Е л е н а Н и к а н о р о в н а встанет с постели, начнет одеваться.